Эта выставка также является частью большой коллективной выставки портретов, проходившей в 2009 году в залах Приморского отделения СХР. Напоминаем, что куратором этой выставки была Ольга Зотова, которая проделала титаническую работу, собрав в одном месте в одно время представителей разных поколений, для того, чтобы показать что происходило в жанре портрета в нашем городе, начиная с пятидесятых годов прошлого века.
Конечно, если вспомнить известную присказку, что хорошей женщины никогда не бывает много, то можно сказать, что эротического искусства тоже никогда не бывает в избытке. Но, глядя на цунами порнографического гламура, затопившего телевизионный экран, Интернет, глянцевые страницы журналов, рекламу всевозможного вида, поневоле задумаешься: может, табу, которым государство, церковь, общество в целом веками сковывали эротическое искусство, словно поясом верности нежные места средневековых куртуазных дам, имело смысл?.. Категоричного и однозначного ответа, наверное, и быть не может, хотя сегодня ясно: когда снимается официальное табу, у эротического искусства тут же появляются новые враги — это, прежде всего, порнография как таковая и плотно прилегающий к ней гламур. Эти сиамские близнецы пошлости, бездарности, чувственной тупости и эстетической глухоты всё время пытаются опять загнать в подполье поистине народное, радостное, весёлое и свободное искусство эротики. Как насмотришься пластмассовой смертной тоски в элитарных изданиях, фильмах, галереях, где бесполая имитация любви преподносится как эксклюзивная эротика, то и вспомнишь что-нибудь живое и общедоступное из детства: «В городе Калязине / Нас девчата сглазили. / Если бы не сглазили, / Мы бы с них не слазили».
Понятно, что было бы смешно даже пытаться втиснуть вселенную Эроса в какие-либо строгие толкования или формулировки. Но всё-таки главное, пожалуй, заключается вот в чём, и тут уж без пафоса не обойтись: эротическое искусство — это свобода и жизнь, ненависть к эротике с одной стороны, и порнография с другой — это насилие и смерть. В общем, как сказал Че Гевара: эротика или смерть! Любовь и эротическое искусство воистину творят земной свет, способный достичь космоса. Ведь и фаллос, столь крепко укоренённый в земном, в своём творческом состоянии смотрит в небо. Ну а всякие попытки очистить эротическое искусство от чувственности, или, наоборот, лишить духовного начала, просто уничтожают его. Оно, как и во все времена, живёт только в единении земного и небесного, в слиянии инь и ян. Как об этом и написал замечательный поэт и писатель Юз Алешковский в своих стихах под псевдонимом Юз-Фу: «Пусть династию Сунь / сменяет династия Вынь — / лишь бы счастлив был Ян, / лишь бы кончила Инь…» И вот эта вертикаль Эроса, как мне видится, заслуживает сегодня в нашем родном отечестве гораздо большего внимания и поддержки, чем вертикаль власти. Власть, как заведено, преходяща, она неизбежно падет, а Эрос хоть и вечен, но ждёт заботы, внимания и искусства. На этом с лозунгами пока и закончим.
Эротический образ в искусстве требует от художника всего профессионализма и всего душевного и чувственного опыта, причём самого потаённого, то есть он должен решиться на полный выплеск творческой энергии и предельную искренность. Афористичный и остроумный писатель Виктор Шкловский ещё в тридцатых годах прошлого века заметил по этому поводу: «Ведь нельзя же так: одни в искусстве проливают кровь и семя. Другие мочатся. Приёмка по весу». Пусть даже эта искренность и примет вдруг самые непривычные, самые странные или абсурдные формы. Творческую удачу и скорое понимание зрителей на этом пути никто, понятное дело, не гарантирует. Зато безвкусица и фальшь проявляются неизбежно, и никакой салонной пудрой этого не скрыть. Художника, который красиво проходит по лезвию эротического искусства, не оступаясь ни в пошлость, ни в банальность, ни в снобизм, ведёт особый дар, врожденная эстетическая интуиция, свободное воображение, чувство юмора, наконец. Без приправы иронии, озорства и даже народной похабщины, конечно, может обойтись то или иное произведение, но невозможна эстетика эротического искусства в целом.
Эротическое искусство Приморья в советское время, как и везде на просторах нашей любвеобильной, но запертой в казармы родины, не сказать, чтобы свободно дышало, но существовало, таясь по мастерским, в домашних собраниях и прочих укромных местах, куда бы не достал взгляд партийных властей и прочих надзирателей. Пожалуй, только Виктор Фёдоров, творец собственного океана и своих мифических купальщиц, всегда оставался верен древнему эротическому зову искусства. Но ведь его работы практически и не попадали на выставки, вечно их заворачивали за так называемый формализм и любовь к странным женщинам. Вот почему только в конце прошлого века и начале нынешнего отдельные эротические работы, а затем и выставки стали изредка экспонироваться в галереях Владивостока, внося радостное оживление в привычный ландшафт приморского искусства. И в этом ландшафте знаменитая работа Юрия Волкова «Девчата с Шикотана», растиражированная в советских журналах, была, пожалуй, самым эротичным приветом с Дальнего Востока. Простонародные бёдра, прикрытые рабочими юбками, и открытые с ямочками коленки, между прочим, действительно завораживали зрителей и привлекли на Курильские острова немало юных искателей любовных приключений. Времена в своём роде, конечно, стояли замечательные — достаточно невинного, легчайшего эротического намёка, — и это уже повергало в священный трепет. Так что, получается, и в табу есть своя несомненная польза.
Выставка эротического искусства «Не шей ты мне, матушка, красный сарафан» в галерее PORTMAY уже своим названием многим обязана Рюрику Тушкину, в творчестве которого ярко и своеобразно соединились и народный юмор, и эстетика карнавала, и авангардное искусство прошлого века. И всё это переплавилось в душе художника — умной, нежной и печальной, когда он мог одновременно видеть и смешные стороны жизни, и её темные глубины, и её красоту и поэзию. Каждое из его произведений, представленных в экспозиции, могло бы стать символом этой выставки. Например, работа «Воспоминание о Самаре», где экстравагантная дама в чём мать родила, некрасивая, но поразительно притягательная в своей простодушной наготе и открытости миру, сидит посреди русской зимы на стуле и наигрывает на баяне. И уж тем более выражает сам дух экспозиции работа «Двойной портрет» — эмоциональная, выдержанная в коричневато-красных тонах, просто раскалённая внезапным ударом любви и страсти, который поразил двух обнявших влюбленных, пронзил и соединил красной рыбой на веки вечные.
Каким-то внутренним светом наивной поэзии близки работам Тушкина холсты Юрия Аксёнова, порой удивляющие довольно раскованной фантазией, если не сказать откровенностью. Его «Небесные цветы», что расцвели над двумя обессиленными любовниками, наверное, наблюдали в своей жизни многие, но как превратить это невыразимое ощущение любовного полёта в зримый образ? Да, например, именно так, как это и сделал художник, сгустив чувства и колорит в цветы небесного фейерверка, который распустился то ли в ночном небе, то ли в голове этих двоих пленников страсти, то ли во всей вселенной. Ну а уж над его картиной «Ах, зачем эта ночь так была хороша…» — вообще хочется плакать светлыми слезами раскаяния и умиления, глядя на эту дымчато-лиловую вечернюю девушку с забытым одуванчиком в руке, ушедшую в свои девичьи, точнее, уже женские мысли.
Примечательно, что стоит народному мотиву, сюжету, просто анекдоту или, что называется, случаю из жизни овладеть сознанием художника, как у него тотчас просыпаются воображение и фантазия, оживает чувство юмора и, как это ни странно на первый взгляд, появляется подлинный лиризм. Все эти приметы вообще отличают народное искусство, будь это «Заветные сказки» Афанасьева, эротический лубок, или частушки «с картинками». Вот и Владимиру Погребняку удалось обрести индивидуальную манеру письма, создать мир, вроде бы полный незатейливой действительности, и в то же время преображённый в народную сказку — анекдотичную, весёлую и очень человечную. Художник не возвышает своих героев, не унижает, а смотрит на них как добрый и мудрый клоун. Все его мартовские коты, крутящиеся колесом женщины, красотки, надевающие на пляж чулки в сеточку, — это всё персонажи нашего общего русского цирка. Нам сюда ещё в детстве билет всучили, так что нечего нос воротить, надо его обживать и очеловечивать.
Собственно, этим же самым занимается и Александр Арсененко в своей небольшой серии работ «Приключения резиновой женщины» — он превращает сексуальные нелепости, слабости, тайные абсурдные склонности современного человека в забавную сказку, в которой много смешного, но и немало щемящей жалости. По крайней мере, в героине его работ, которую судьба кидает то в объятия совершающего побег заключенного, то в судорожные руки тонущего матроса, обаяния не меньше, чем в Мальвине, подруге деревянного плейбоя Буратино. Ещё неизвестно наверняка, кто резиновый, а кто деревянный.
Цирк, а точнее, бестиарий Всеволода Мечковского, художника давно и безвозвратно нырнувшего в сексуальное бессознательное, конечно, будет пожёстче. Художник, как и хирург, порой делает надрезы в самых болезненных местах, но это опять же с целью облегчить страдания. Он проникает в такие запретные области сексуальных переживаний, чувств и образов, куда не всякий осмелится заглянуть. А заглянуть нужно, потому что сексуальное подполье порождает, как известно, чудовищ, которые при свете эротического искусства быстро испускают дух. В этом смысле о многом говорят такие его работы как «Гарпия», «Женщина-дракон»… Да и «Плечевая» — в конце концов, кто-то же должен оставить в искусстве образ этих многострадальных женщин-тружениц наших дорог. Всеволод в этом случае поступает как истинный гуманист, наследник художников-передвижников. Ну какой гламурный художник обратиться к образу плечевой, что вы!
Надо сказать, что эта экспозиция эротического искусства радует не просто разнообразием, но и обилием именно сюжетных произведений. Пожалуй, даже на предыдущей выставке «Русская мандала», сюжетов было поменьше. Дело в том, что современные выставки довольно скудны по жанрам, как правило, зрителям предлагают пейзаж в разных вариантах — морской, городской, деревенский, натюрморт, реже просто портреты, а тематическая, сюжетная картина, в общем, редкость. Надеюсь, что и у самих зрителей после этой экспозиции чуть изменится видение и понимание эротического искусства, потому что под эротикой публика чаще всего подразумевает лишь банальную обнажёнку, как говорят художники, да ещё с этакой тошнотворной салонной лакировкой.
Эротический мир поистине необъятен в своих темах и сюжетах, был бы талант и желание увидеть его хотя бы и в повседневной жизни. У Анны Щёголевой всё это есть, о чем и говорят её полотна «На пляже» и «Он, она и утренний кофе». Ходишь, наблюдаешь всю эту привычную обыденность тысячу раз, а потом художник берёт эпизод, который просто рядом, и создаёт произведение — реальное, с умом и юмором, с героями, на которых пялишься как в первый раз, настолько они интересны. Эта парочка на пляже, связанная воздушным, но явным сексуальным контактом, что и подтверждают выразительные детали, подмеченные автором; эти персонажи античных вакханалий, принявшие облик каких-нибудь боцмана Лехи и подружки его Ленки, — вот он, живой эротический мир наших дней. Так что неправ был Николай Васильевич Гоголь, вовсе и не скучно жить на этом свете, господа! По крайней мере, когда есть под рукой он/она и утренний кофе.
Евгений Макеев, всегда настроенный на ироничную выдумку, на парадоксальную игру со своими героями, в которых сквозь современные черты просматриваются фигуры библейских персонажей, со временем всё больше и больше концентрируется на вечных сюжетах Божественной комедии, по сценарию которой, собственно, и разыгрывается вся наша жизнь. Осыпается многокрасочное убранство мира, сметается великолепная шелуха деталей — и остаются на сцене он, она, стул, ложе любви, оно же — неотвратимое узилище пытки, и просто свет — направленный на персонажей, словно луч рампы, вполне безжалостный к участникам всей этой мистерии. В столь аскетичном интерьере и развивается действие его триптиха «Антропология», где всего три акта — вечер, ночь, утро. История любви, сжатая до символа, в триптихе художника приобретает черты ритуала, напоминающего путешествие по дантовским кругам ада, способным как вознести человека к свету, так и опустить в бездну, где и тьма может ослепить.
Таинственной и тревожной атмосферой мифа наполнены и картины Олега Подскочина. Три его работы, представленные на выставке, весьма сложные по своим жанровым признакам, можно с полным правом назвать и вольными историческими легендами, и романтическими балладами с готическим оттенком, и опытами эротического сюрреализма. Суть не в определениях, каждое их которых можно и принять, и отвергнуть, а в том, что его произведения — это сюжетные истории, захватывающие одновременно и напряжением изображенного события, и эмоциональной, пластичной живописью, сознательно и красиво использующей приёмы старых мастеров. Сколь ни набило оскомину вездесущее словечко постмодернизм, но к творчеству Подскочина оно вполне применимо. Его полотно «Лукреция: эпизод из римской истории», решённое художником словно мизансцена классической трагедии, воскрешает известную легенду о знатной римлянке Лукреции, которая стала символом целомудрия и верности. Обесчещенная в отсутствие мужа одним из римских военачальников, она вызывает супруга из похода, рассказывает ему о своей беде и убивает себя кинжалом.
В наши времена, когда все избегают художественного пафоса, страшась показаться смешными и старомодными, Подскочин уверенно задаёт высокий драматический тон в своих картинах, хотя иронии он тоже не чужд, — и они быстро ломают всякое предубеждение. Его холст «Амбарные ключи» — это же просто лабиринт сюжетных ходов, по которым может развиваться история этой женщины, стоящей у средневекового окна с таким гордым и властным выражением лица, что становится ясно — она решилась на крайний поступок, скорее всего, кровавый. И ключи, ключи играют здесь свою роковую роль. Кто станет жертвой — муж, любовник, или соперница, неизвестно. Но ужасная и высокая трагедия неминуемо произойдет. Может быть, она будет вариантом трагедии леди Макбет, о которой писал Владислав Ходасевич: «Леди долго руки мыла, / Леди крепко руки терла. / Эта леди не забыла / Окровавленного горла».
Ну а «Нянечка» — этот сексуальный кошмар, вытащенный из детских мучительных снов и комплексов, это воплощение похотливой алчности, — предмет для отдельного разговора. Здесь можно вспомнить бездну персонажей — от реальных нянечек советских детсадов и интернатов до Маркиза де Сада и Зигмунда Фрейда. Пожалуй, только одна работа из экспозиции по своему жутковатому и изысканному эротическому антуражу перекликается с «Нянечкой» — холст «Её клоун» Лили Зинатулиной. Эта опасная женщина в маске, с руками, перетянутыми кожаными ремешками, с острой, как кончик лезвия, грудью, разложившая на столе перед собой китайские палочки для еды и разрезанный гранат, таит в себе тайну, прикосновение к которой не известно чем закончится. Похоже, беззаботной любви тут не предвидится.
Путешествие по выставке эротического искусства действительно напоминает очарованное блуждание в лабиринте, где странника поджидают самые крутые повороты эротической темы, которая, конечно, больше чем тема. Прибрежная любовь, если воспользоваться названием работы Виктора Серова, принимает в произведениях почти тридцати художников разнообразные формы — реалистические, сказочные, фантастические, сюрреалистические, абстрактные. Это если говорить о стилях и направлениях представленных работ, а сами они могут быть и смешными, и восторженными, и нежными, и просто страшными. В общем, всё, как и в реальности, которая наполовину состоит из придуманных нами снов и зеркальных отражений. Ну а поскольку лабиринт границ не имеет, то графический лист Лидии Козьминой приведёт вас прямиком на каналы Джоу Джуана, китайской Венеции. Обратите внимание, вон там, в открытом окошке, видна влюбленная парочка: утомленная женщина и мандарин за её бедром, сочиняющий утренние стихи: «Прошла гроза, умолкнул гром на время, до поры. / Пролились облака дождём с Нефритовой горы. / Почти без сил, едва дыша (чему я очень рад), / Встает подруга не спеша, чтобы надеть халат». Скорее всего этого мандарина зовут Тун Хай.
Вот кончиками пальцев ощущаю, что, следуя традиции и отвечая ожиданиям публики, нужно бы что-нибудь сказать о поэтическом образе женщины, о том, что эротическое искусство воспевает там, что ли, чего-то… Но не стану я повторять эти унылые банальности, а открою лучше женщинам древний русский заговор на удержание вертикали Эроса, уверен, в нём больше поэзии и толку, в том числе и для искусства. И простите за точность народных выражений — из заговора слов не выбросишь, волшебство исчезнет: «А по моему слову после того, чтоб у раба Божьего имя рек хуй до молодой жены стоял неколебимо, и крепко, и яро, як тот камень на его немощах и болестях. А не будет стояти — то камень тот треснет и откинется, и все немощи и болести назад возвернутся, бо хуй стояч тому камени и ключ, и замок, и закрепка. А на хуй стояч злое око и злой наговор — прячь от них к молодой жене в полое место, бо там они на него силу не имут. Нет моим словам ни недоговора, ни переговора; будь ты, мой приговор, крепче камня и железа».
Сегодня можно с полным правом утверждать, что изобразительное искусство одно из самых заметных и ярких явлений в культурной жизни Владивостока и края. Сообщество художников, несмотря ни на какие социальные катаклизмы конца двадцатого и начала нового века, не утратило творческой энергии, способности и воли к развитию. Художники Приморья не только сохраняют драгоценные качества русской художественной традиции, но и всё интересней работают на поле современного искусства.
Галерея PORTMAY заявила о себе в начале 2005 года выставкой «Шествие с Востока», где были представлены работы семи художников старшего поколения, совершивших прорыв через кордоны официального, жёстко регламентированного и в идеологическом, и в эстетическом смысле искусства в пространство мировой художественной жизни. И вот уже идёт седьмой год творческой галерейной работы, которая сразу же была направлена на широкий охват современного искусства Дальнего Востока — от традиционного реализма в его советском варианте до модернизма, коллажа, поп-арта, чистой абстракции и фотографии. Критерий отбора авторов и произведений за всё время работы галереи был один — творческая индивидуальность художников, своеобразие их живописной или графической манеры, уровень профессионального мастерства.
И сегодняшний летний вернисаж «И творчество, и чудотворство», собранный в основном из работ галерейного фонда, думается, можно назвать пусть и небольшой, но антологией приморского искусства, где собраны не только отдельные произведения крупных художников, но и представлены художественные направления конца прошлого века и начала нынешнего. Пожалуй, замечательным приглашением этой выставки, открытой дверью в его пространство может служить радостная, полная воздуха и света картина Владимира Погребняка «Свежий ветер», где очарованные дети летят на велосипедах в розовом сиянии детства. Летний вернисаж — это увлекательное путешествие для новых зрителей, приятная встреча для давних знатоков и ценителей и богатый выбор для коллекционеров и собирателей дальневосточного искусства.
И в первую очередь нужно сказать о легендарной Шикотанской группе, которой в своё время была посвящена выставка «Острова». Во второй половине 20 века шикотанцы прямом смысле открыли для всей страны и Дальний Восток, и его молодое искусство. Тихоокеанские берега, таёжные сопки, океан, сверкавшие в работах шикотанцев свободным цветом, манили духом живой романтики, новыми географическими и творческими горизонтами. В экспозиции вернисажа представлены работы основателей Шикотанского движения, — Владимира Рачёва, Юрия Волкова и Евгения Коржа. Сегодня их лучшие картины, в основном уже рассеянные по российским и зарубежным музеям, галереям и собраниям, приобретают статус классики, а представленные работы, — одни из последних раритетов, ждущие просвещённого и внимательного взгляда коллекционеров.
Творчество шикотанцев стало свежей приморской ветвью на дереве реалистического дальневосточного искусства, но традиция живет в живописи и других художников, чьи работы можно увидеть на выставке. Причём каждый из них, будь это уссурийский художник Юрий Галютин, с его мастерским летним пейзажем «Андреевка», или Анна Щёголева, выразительно передающая сам морской дух острова Попова, — всё это авторы, обладающие собственным творческим лицом. И уж тем более это относиться к таким живописцам, как Ким Коваль, виртуозно владевший живым, насыщенным мазком, каким вылеплены, например, его работы «Весна», «Перед грозой» и «Цветы на жёлтом», или Иван Ионченков, всякий раз находивший свою манеру письма для пейзажей Дальнего Востока, Средней Азии или древних соборов Золотого кольца России.
Летнее, августовское настроение вернисажа хорошо передают цветы и натюрморты Александра Бондаря, написанные воздушной, трепетной кистью прирождённого живописца. В них словно сконцентрировалась вся роскошь красок позднего лета. И, конечно, особого внимания заслуживают блистательные полотна одного из патриархов приморского искусства Вениамина Гончаренко. Здесь и его городские пейзажи с бухтой Золотой Рог, и сверкающие каждым драгоценным мазком натюрморты. Работы этих художников всегда узнаваемы и впечатляющи по своим живописным качествам. И в любой экспозиции, в любом интерьере они будут сохранять непреходящую культурную ценность, художественную оригинальность и красоту.
Глубоким погружением в историю модерна и авангарда предстают произведения Геннадия Омельченко, всегда неожиданные, изобретательные в плане композиции и цветового решения, и работы Рюрика Тушкина, остроумного фантазёра и мудрого волшебника.
Но большую часть выставки составили произведения, которые, пожалуй, будет уместно обозначить как современное искусство, поскольку по своим художественным приметам они всегда шире реализма и какого-либо другого узкого искусствоведческого определения. И в этом их особое эстетическое своеобразие. Полотна Владимира Ганина «Долгое путешествие» и «После концерта» могут служить образцами творчества этого художника. Его живопись — это выразительно сконструированный и по смысловому содержанию, и по колориту коллаж с элементами поп-арта, своего рода дневник путешествий художника по разным странам и культурам.
А вот картины Владимира Старовойтова, Евгения Макеева, Екатерины Архиповой, Лидии Козьминой, Евгения Ткаченко, Ирины Ненаживиной, Валентины Арзамазовой, того же Владимира Погребняка в силу своего необычного содержания, фантастичности персонажей и предметов, насыщенности мифическими и культурными ассоциациями и мотивами, наконец, художественными открытиями прошлого века, — это игра воображения и постмодернистских стилей. В их работах можно увидеть и классические темы эпохи Возрождения, и палитру великих постимпрессионистов, и поэзию сюрреализма, и даже преображённый народный лубок. И все это действительный облик современного дальневосточного искусства.
И в этом смысле работы авторов из других городов удачно ложатся в контекст выставки. «Продавец рыбок» художника из Хабаровска Геннадия Арапова оставляет нежное чувство не только своим сюжетом, запечатлевшим мальчика, торгующего аквариумными рыбками, но и прозрачным, светящимся колоритом. Константин Кузьминых из Магадана — один из самых известных дальневосточных художников, и его картины «Светлый день», «В мастерской» представляют нам автора, владеющего редким живописным мастерством, который способен только на тонах и полутонах белого или сиреневого создать цельное, изысканное полотно. А эмблемой, знаком вернисажа «И творчество, и чудотворство» вполне может служить графический лист знаменитого московского художника Сергея Семёнова из его книги «Краткий курс изобразительного искусства для любителей этого самого. Самоучитель». В его удивительном по мастерству рисунке пирующего древнегреческого бога Вакха воедино слились традиция и современность.
Произведения более двадцати участников летнего вернисажа убедительно свидетельствуют не только о том, что русская художественная традиция на Дальнем Востоке имеет достойных продолжателей, полна творческих сил и возможностей, но и том, что приморское искусство изменяется вместе со временем, обогащаясь и западным мировым опытом, и наследием восточной культуры. Современные художники расширяют границы зрительского восприятия, ломают закосневшие эстетические стереотипы, являют нам всё ошеломительное разнообразие окружающего нас мира, открывают пространство души современного человека. И, пожалуй, наиболее глубоко суть этой выставки выражает строчка Бориса Пастернака из его стихотворения «Август», ставшая названием вернисажа: «Прощай, размах крыла расправленный, / Полёта вольное упорство, / И образ мира, в слове явленный, / И творчество, и чудотворство».
Простодушный человек, попав сюда, под своды «Арки», возможно, воскликнет: «Какая прелесть! Наша дочка точно так же рисует». И будет в чём-то прав.
Буржуазный зритель, любитель изящного, розового и парфюмерного, может узреть здесь насмешку над собственным вкусом. И тоже будет отчасти прав. Подробнее →
Сегодня, когда на дворе уже 10-й год XXI века, многие из тех, кто начинал ту серьезную перестройку, отмечают славные юбилеи. Вот и Артэтаж, отметив свое 20-летие, продолжает те же намерения в городе нашенском — представляет современное изобразительное искусство. Многим, от подбора кадров и действий, он обязан этой группе художников. Не было долгих сомнений тогда, в конце 1980-х, с кем работать, кого выставлять. Впитавшие Матисса, Сезана, Пикассо, Шагала и прочих эстетов — отцов модернизма, мы скоренько нашли общий язык. Тогда таких называли всяко: «левые», «неформалы», «авангардиcты», «нонконформисты» и даже «диссиденты». Но это были не «моральные уроды», как именовала их прежняя власть и пресса, а вполне адекватные, приличные, умные, классически образованные дяди — настоящие художники. Свою первою выставку Артэтаж проводил в Москве, так и назвав её — «Владивосток», затем было множество представлений в России и за рубежом, где доминировали участники группы «Владивосток».
Оставлю место искусствоведу изложить их художественные достоинства, отмечу коротко — выставку эту посвящаем 150-летнему юбилею нашего Владивостока. Город, который вдохновляет всех и особо художников, каждого по-разному. В нашем случае, полагаю, речь идет об ответственности. Об осознании силы и значимости собственного таланта, о том, как объединить его с группой единомышленников, назваться при этом смело группой «Владивосток», и махать кистью до конца дней своих.
Широко известен тот факт, что те советские художники, которые не могли и не хотели работать в рамках метода социалистического реализма, становились представителями неофициального искусства, или андеграунда, ещё их называли нонконформистами. Оставаясь за пределами легитимного Союза художников, они объединялись для проведения выставок. Этапными в истории неофициального искусства стали выставка МОСХ (1962), которая подверглась резкой критике Н.С. Хрущёва, так называемая Бульдозерная выставка (1974), однодневная выставка в том же году в Измайловском парке в Москве, выставки художников-нонконформистов в ДК им. Газа и ДК «Невский» (1974-1975) в Ленинграде.
Подобные явления имели место быть не только в столичных городах, но и на территории всей страны. В Приморском крае, Владивостоке, в силу географического положения, исторически сложившегося менталитета населения неофициальное искусство получило заметное развитие. Особенностью региона стало то, что в отличие от столиц приморские художники, ступившие на путь формальных поисков вне главного направления, «мэйнстрима», оставались разобщёнными. Несмотря на то, что в начале 1980-х годов в столице Приморья одновременно работали Виктор Фёдоров, Рюрик Тушкин, Виктор Шлихт, Александр Пырков, Юрий Собченко, Фёдор Морозов, Валерий Ненаживин, Владимир Самойлов, — ими ни разу не была предпринята попытка организовать коллективный показ своих работ. Первая выставка приморских нонконформистов состоялась по инициативе Управления культуры Приморского края, в связи с открывающимся во Владивостоке международным конгрессом стран Тихоокеанского бассейна. Она проходила с 23 сентября по 23 октября 1988 года в Приморской картинной галерее. На ней экспонировались 53 произведения шести художников.
Куратором выставки была искусствовед, старший научный сотрудник галереи Марина Эдуардовна Куликова (1959-2000).
Из документов, хранящихся в архиве Приморской государственной галереи видно, что часть произведений (Рюрика Васильевича Тушкина, Фёдора Михайловича Морозова и Виктора Михайловича Шлихта) была выдана в экспозицию из фондов галереи. Данный факт свидетельствует о том, что сотрудники Приморской галереи (директор — Н.А. Янченко (ныне -Левданская) уже в то время находили возможность приобретать в коллекцию произведения талантливых художников, не признаваемых официальными кругами. В первой выставке группы, позже получившей название «Владивосток», кроме названных выше, приняли участие Валерий Геннадьевич Ненаживин, Александр Александрович Пырков и Юрий Валентинович Собченко. По свидетельству Ф.М. Морозова и А.А. Пыркова, предполагалось участие и Виктора Абрамовича Фёдорова, но из-за личностного конфликта, возникшего между ним и Собченко, Фёдоров участвовать отказался. Такова предыстория создания первой нон-конформистской группы в Приморье. Поскольку выставка состоялась по распоряжению властей и проходила в залах государственного музея, правление Приморского отделения СХ РСФСР (А.В. Телешов, К.И. Шебеко) не вмешивалось в ход подготовки экспозиции, дало возможность экспонентам и сотрудникам галереи отбирать произведения для показа. Это был прорыв. Таким образом, группа «Владивосток» проторила путь новой волне развития приморского изобразительного искусства.
Приведу цитату из неизданной статьи М.Э. Куликовой «Выставка шести художников», которая характеризует необычность экспозиции: «Уже то, что среди отобранных работ нет ни одной написанной на социальный заказ, то есть, на потребу дня, говорит о качестве этой выставки. Это качество — честность каждого из художников перед собой и перед зрителем. Поэтому эта выставка — выставка Живописи.., … Я вижу и ощущаю не только те или иные традиции мирового искусства, в которых работают представленные живописцы, но и остро воспринимаю необычность их искусства, которая заключается в том, что, несмотря ни на что, они — приморские художники, и географическое понятие здесь играет немаловажную роль».
Как уже упоминалось, участники выставки, по большому счёту, не были группой единомышленников, друзей, как, впрочем, и многие другие объединения художников. Каждый шёл своим путём, все они были индивидуалистами. Группу объединила ситуация, то обстоятельство, что их творчество не вписывалось в рамки метода социалистического реализма, а также то, что все они жили и работали во Владивостоке. Именно последнее стало решающим в выборе названия для группы, которое предложил Александр Пырков.
Вторая выставка группы прошла в 1989 году, с 8 по 29 июня, в Выставочном зале Дальрыбы на улице Батарейной во Владивостоке. К этому времени название «Владивосток» уже закрепилось за ней, а круг участников расширился: А. Донской, И. Зинатулин, Ф. Морозов, В. Ненаживин, А. Пырков, В. Самойлов, С. Симаков, Р. Тушкин, В. Фёдоров, В. Шлихт. На печатной афише, сохранившейся у Ф.М. Морозова, я с удивлением обнаружила приписанную моим почерком, очевидно тогда же, в 1989-м фамилию «Самойлов». Иных документально подтверждённых сведений о том, какие именно работы экспонировались здесь, к сожалению, пока найти не удалось. Однако, судя по именам участников на афише, можно смело предположить, что главные качества группы — работа по зову сердца, а не по социальному заказу, постижение, переработка и самобытная реализация традиций западноевропейского искусства второй половины XIX — начала ХХ веков и философии мастеров Древнего Востока, влияние природы Приморского края — остались основополагающими.
Третья выставка «Владивостока», представляющая ещё более расширенный круг экспонентов, прошла в Московском Дворце молодёжи в 1990 году. Ряд упомянутых выше авторов основали к тому времени новое объединение — «Штиль» (образовано в 1989 г.), и оно в полном составе участвовало в выставке: И. Зинатулин, Ф. Морозов, С. Симаков, А. Камалов, А. Ионченков, В. Серов, В. Погребняк, Е. Макеев. Упоминаются также имена В. Мечковского, И. Ненаживиной. Эта выставка была организована Фондом культуры «Сотворчество» (Александр Городний и Александр Долуда).
По воспоминаниям А.И. Городнего, возможность показать современное искусство приморцев в Москве была задумана целенаправленно. Было желание показать приморский авангард тех времен, представить новую галерею современного искусства «Артэтаж». Помогли спонсоры: Московский Центр Информационных технологий (Кравченко С.В.) и ПТК «Приморский» (О.Н. Кожемяка). Наиболее популярным в то время залом для художников неофициального искусства был Дворец молодёжи, именно его выбрал А. Городний, по совету А. Пыркова.
Представляется, что III выставка лишь заимствовала название у одноимённой группы, но не являлась на самом деле её выставкой. С этим мнением солидарны все участники группы, с которыми удалось общаться.
Четвёртой выставкой группы «Владивосток», названной «Шествие с Востока» открывалась в 2005 году галерея «Портмэй». Организаторы включили в экспозицию произведения из частных коллекций, музея современного искусства «Артэтаж-ДВГТУ» и мастерских семи участников группы: Юрия Собченко, Виктора Шлихта, Рюрика Тушкина, Александра Пыркова, Валерия Ненаживина, Фёдора Морозова, Виктора Фёдорова.
Временной диапазон работ на выставке — от 1979 до 2004 года. В 1994 ушёл из жизни Виктор Михайлович Шлихт, в 2001 — Юрий Валентинович Собченко, но и они, и те, что дожили до середины 2000-х годов не изменили своему предназначению. Это видно из произведений, написанных в новом тясячелетии, демонстрирующих в то же время естественное развитие индивидуальной манеры каждого. Рюрик Тушкин, перебробовав манеры знаменитых художников, от Пикассо до Шагала — выработал собственный оригинальный почерк, главными чертами которого стали яркая живописная экспрессия, дерзкая фантазийная образность, юмор и самоирония. Фёдор Морозов так же как и Тушкин, внимательно изучал опыт зарубежных мастеров: мизерабелисты (Бернар Бюффе, Альберто Джакометти, Жана Карзу), немец Йозеф Бойс, один из основоположников постмодернизма. Искусство древнего Китая, вернее его философия — в горне творчества Морозова всё это переплавилось в манеру, которую сам он назвал: «смесь импрессионизма, экспрессионизма и примитивизма с желанием придать всему этому некоторый динамизм», а автор этих строк определила как «неоготический экпрессионизм». Александр Пырков со временем совсем потерял интерес к фигуративной живописи. Как писала М. Куликова, проблему, которую он решает в своём искусстве можно обозначить «словосочетанием „метаморфозы пространства“. Автор стремится внести в визуальное поле картины своё представление о движении Материи в некоем Пространстве, которое объемлет не только наш трёхмерный мир, но и иное, метафизическое и понятийное пространство, характер и параметры которого трудно выразить словами». Скульптурное творчество Валерия Ненаживина не претерпело значительных изменений — его вещи, выполненные в начале XXI века также экспрессивны, подвижны, исполнены метафизической печали и значительности. Во времена, когда скульптура была совсем не востребована обществом, Валерий заявил о себе как оригинальный график, сумев лучшие черты своих скульптурных работ перевести в линии на плоскости бумажного листа, разрушить эту плоскость, создав впечатление трёхмерного пространства.
Все художники группы «Владивосток» — серьёзные, большие мастера, но Виктор Фёдоров, думается — уникальная творческая личность. Имея желание и возможность месяцами жить на практически необитаемом острове в океане, он проникся, воспринял душою и разумом единство Природы и Человека. Гипертрофированное мужское начало, присущее Фёдору, диктовало ему выбор Женщины как воплощения Человеческого в пандан Природному. Марина Куликова писала: «Основой его творчества становится столь трудно изобразимое целостное Бытие, взаимопроникаемость малого и большого, микрокосма и макрокосма. Об этом его картины. В них формы человеческого тела как бы плавно переходят в горы, прослеживаются в тающих очертаниях облаков, в феериях заката и восхода солнца». Казалось бы, всё понятно и объяснено. Однако, как удержаться, изображая женские груди — скалы, женское лоно — грот, женские ноги — лунные или солнечные дорожки на воде — и не впасть ни в пошлость, ни в порнографию! И в то же время картинам и рисункам Виктора Фёдорова не откажешь в некоей метафизической эротичности. Повторять его манеру пробовали некоторые авторы следующих поколений — не удалось!
24 декабря 2010 года, по инициативе директора музея современного искусства Артэтаж Александра Ивановича Городнего открывается ретроспективная выставка группы «Владивосток»: Юрий Собченко, Виктор Шлихт, Рюрик Тушкин, Аександр Пырков, Валерий Ненаживин, Фёдор Морозов, Владимир Самойлов, Виктор Фёдоров. Выставка посвящена 150-летнему юбилею Владивостока, города, не только давшего название группе, но и питавшего талант и вдохновение замечательных художников.
В экспозицию войдут работы из собрания музея, а также произведения этих авторов более позднего периода.
Значение группы «Владивосток» и её выставочной деятельности для развития Приморского изобразительного искусства трудно переоценить: был легализован нон-конформизм в Приморском крае; раздвинулись рамки для творчества следующих поколений художников. Выставки «Владивостока» дали импульс и направление творческого поиска молодым, начинающим художникам; обогатили палитру стилистических, формальных приёмов в живописи, графике, скульптуре; ими была подготовлена почва для организации других творческих объединений, таких как «Штиль» (1989-2004) и «Триада» (1989-1994).
Прожив здесь всю жизнь, не припомню человека, который бы остался равнодушен к Владивостоку. Конечно, это и у художников, особенно, у наших! Пейзажи, портреты и разные состояния всех местных атмосфер, вплоть до абстракций — есть дань городу и его среде. Десятками лет, а уже полтора столетия, все это отображается, имеет восклицание на многочисленных выставках, в том числе и международных, движется в соответствии со временем. Число художников растет…
Без этого замечательного места, талантливых людей и присущей всему времени истории ничего бы и не было. Ясно становится следующее — Владивосток не померкнет в небытие, произойдет скорее обратное! Уже сейчас мы видим, как облик города меняется. И вот глядишь, следом за Гонконгом, Рио-де-Жайнеро, Сан-Франциско, с которыми давно пытаются сравнивать Владивосток, действительно, наш город встанет вместе в общий ряд притягательных мегаполисов мира.
Дары, что принесли волхвы, пришедшие вслед за Вифлеемской звездой поклониться младенцу, навсегда остались чудесным символом Рождества. А сам этот библейский сюжет подношения даров стал одним из наиболее любимых и значимых в мировом искусстве, начиная с византийских икон, фресок Джотто и вплоть до наших дней. Есть в неожиданном появлении восточных волхвов у яслей с младенцем, в их таинственных дарах, что-то необъяснимо притягательное, какое-то предчувствие счастливого открытия и обретения. Наверное, каждый из нас переживал этот праздник ожидания праздника, уж в детстве-то наверняка. Собственно, и рождественские подарки под новогодней елкой, которых дети ждут с замиранием сердца, с восторгом, которого в зрелые годы, увы, мы уже лишены, и есть дары волхвов, продолжение чуда.
Впрочем, и для нас, погруженных в прозу современной жизни, дверь, ведущая к радостям Рождества, вовсе не закрыта. У праздника много дорог, и одна из них ведет в галерею PORTMAY, где вот уже в четвертый раз проходит Рождественский вернисаж. И если волхвы Балтазар, Гаспар и Мельхиор принесли в дар золото, ладан и смирну, то приморские художники приготовили к празднику новые живописные и графические работы. Ведь эта выставка и есть ёлка с дарами, которую они устроили для всех любителей искусства. И Белый ангел Рюрика Тушкина из его одноименной картины, пожалуй, может послужить добрым проводником на вернисаже, нужно только довериться ему.
Дело в том, что в экспозиции тоже таится немало чудесного, загадочного, а подчас и просто незнакомого, но вместе с тем волнующего и радостного. Не для того ли и существуют праздничные маскарады и карнавалы, чтобы на какое-то время преобразить окружающий привычный мир, сорвать с него покров обыденности, чтобы вдруг обнаружить под ним невиданные ранее цвета и пространства, иные небеса и другие пейзажи… Как, например, это происходит в большом сверкающем полотне Ильи Бутусова «В поисках изумрудов». Надо сказать, что творчество этого автора вообще сродни ювелирному делу: в своих абстрактных работах он замораживает предметные формы до голубого звона, а затем разбивает их вдребезги, чтобы из осколков создать новую мозаику, словно претворяя в живопись стихотворение Ивана Бунина, посвященное перстню:
Рубины мрачные цвели, чернели в нем,
Внутри пурпурно-кровяные,
Алмазы вспыхивали розовым огнем,
Дробясь, как слезы ледяные.
Бесценными играл заветный перстень мой,
Но затаенными лучами:
Так светит и горит сокрытый полутьмой
Старинный образ в царском храме.
Но сразу же надо сказать, что, как и в прежние годы, Рождественский вернисаж состоит из двух частей: первая представляет произведения, которые можно назвать реалистическими, а вторая — это работы авторов, чье творчество связано с самыми различными направлениями современного искусства — от магического реализма до чистой абстракции.
И, пожалуй, Николая Большакова можно с полным правом определить как верного наследника живописных традиций. Его картина «Тихий вечер», наполненная светом осеннего заката, элегической грустью родного пейзажа, рождает светлое воспоминание об отечественном искусстве даже не прошлого, а девятнадцатого века. А большое полотно Сергея Герасимова «Русское поле», выполненное с мастерством истинного реалиста, хотя и с фантазией в организации сюжета и построении композиции, претворяет эту нашу русскую ностальгию в глубокий философский образ — прямо в мастерской начинается необозримое поле под высокими небесами, у кромки которого стоит мольберт с белым загрунтованным холстом, ждущим первого прикосновения кисти. И вполне возможно, что на этом холсте как раз и был написан зимний пейзаж Маши Холмогоровой «Январь», проникнутый сиянием белого снега, свистом поземки и шорохом высокой сухой травы. Серебряным воздухом зимы дышат и графические листы Владимира Олейникова, который тонко использует нетронутый фон бумаги и прозрачные свойства акварели, чтобы создать кристальный свет зимних приморских дней.
Поразительно красив белый цвет в работе Вениамина Гончаренко «Натюрморт с чайником». Но здесь он насыщен оттенками голубого, розового, сиреневого, что выгодно подчеркивают бутоны роз, узорная скатерть и сам расписной, украшенный сочными цветами чайник. Вообще, представленные на выставке картины этого мастера, — это словно метафора самого праздника Рождества, живопись, рождающая радость сама по себе. Эту роскошь глубокого цвета несут в себе и гауши Валентины Арзамазовой. Охристый собор осеннего леса, оранжевая копна сена на опушке, деревенский двор, на который пролилась густая синева приморского октября, — все эти простые сюжеты претворены автором в живопись, которая не копирует природу, не отображает ее и не подражает ей, она самодостаточна. Скорее, эти работы перекликаются с бунинскими классическими строчками из его стихотворения «Листопад»:
Лес, точно терем расписной,
Лиловый, золотой, багряный,
Веселой, пестрою стеной
Стоит над светлою поляной.
Березы желтою резьбой
Блестят в лазури голубой…
Таким же наплывом света и цвета с преобладанием густого зеленого и плотного желтого переливается и работа Ольги Шапрановой «Осень».
Надо отметить, что ностальгические мотивы, очень личные, прочувствованные, проявились на вернисаже, словно вызванные к жизни самим праздником Рождества, который освещает детство каждого, а потом хранится в памяти как, может быть, самое дорогое сокровище. И картина Анны Щеголевой «Автопортрет из детства», написанная мягко, пластично, на мой взгляд, самая обаятельная рождественская сказка этой выставки. В облике неловкой застенчивой деревенской девочки с букетиком в руке, в ее подружке — козе с сиреневыми ушками, глазами и губами, что стоит вровень с героиней, доверчиво обернувшись к ней, мерцает и согревает что-то кровное сердцу любого из нас, потому что все мы родом из детства. И все мы родом из России, которая, такое ощущение, спряталась или растворилась в лиловой врубелевской перспективе этой замечательной картины.
Было бы удивительно, а точнее, скучновато, если бы на Рождественском вернисаже обошлось без маскарада и озорства, как в смысле сюжетов, так и в плане их художественного воплощения. В таком случае праздник явно бы не удался, но экспериментаторов, сюрреалистов и шутников в приморском искусстве сегодня хватает, выписывать нет нужды. Веселый рисовальщик и блестящий живописец Владимир Погребняк, как всегда, превращает самые заурядные, казалось бы, эпизоды жизни в гротескные, анекдотичные, карнавальные по своей художественной сути картины. Это может быть ошалевший от клева красный рыбак на черном льду, а может быть и встреча каких-то невообразимых обнявшихся персонажей, не исключено, что любовников. В работах этого художника все возможно. (Такую творческую свободу и кураж порождает напиток под названием «Ёрш» или «Коктейль Есенина», то есть смесь пива и водки.)
Все возможно, впрочем, и в графике Александра Киряхно, работа которого «Желание» способна при первом взгляде едва ли не шокировать вольным эротическим мотивом, а затем властно приковать внимание смелостью и молниеностностью рисунка. Столь же мощной экспрессией линии и цвета отличается живописное полотно Евгения Макеева из серии «Клаустрофобия», где сплетенные тела на фактурном серо-голубом фоне буквально излучают эротическую энергию. Живописный темперамент хорошо ощутим и в работе Владимира Старовойтова из серии, посвященной оркестрантам. Его играющий на фаготе музыкант написан словно и не кистью, а ритмическими цветными волнами. Ну а коль случился весь этот джаз, то в нем органично выступает и такой изобретательный и точный в каждой линии рисовальщик как Валерий Ненаживин, впервые представивший на Рождественском вернисаже свои живописные произведения из серии «Сцена». (На столь вдохновенные импровизации, как показывает опыт, способна подвигнуть небольшая фляжка не очень-то качественного, но вполне безумного коньяка «Кёнигсберг» или «Старый город», которую необходимо сопроводить несколькими дольками лимона.)
Целое рождественское окно, то есть именно оконную раму с расписанным стеклом принес на елку Андрей Обманец, художник, надо сказать, вообще склонный в своем творчестве к ироничной игре и выдумке. По сути, он представил сценки и пейзажи, которые можно увидеть из окон Владивостока, или, наоборот, в самих окнах, особенно рождественских. Вот, например, одна из них, представляющая собой веселую компанию из поддатого мужичка и его кота-собутыльника, что гуляют в картине Екатерины Кравцовой «Напополам». А можно, кстати, задрать голову к рождественскому небу и обнаружить там порвавшего цепи земного притяжения и взлетевшего к звездам персонажа из работы Всеволода Мечковского «Млечный путь». Да и как не взлететь, если млечный путь оставляет головокружительная и необъятная грудь небесной женщины. (Полетам в межзвездном пространстве хорошо способствует ледяная водка, если ее пить прямо на улице под скрип снега и непременные кусочки розового толстого сала, причем без хлеба.)
Совсем в иное путешествие приглашает зрителя Юрий Аксенов, на сей раз оставивший свои разгульные лубочные забавы ради таинственных экзотических миров. Его картина «Страна орхидей» действительно оставляет гипнотическое ощущение ирреальности, словно заглянув в, казалось бы, обычный камин, ты в какой-то момент, например, в рождественскую ночь, можешь лицом к лицу столкнуться с фантастическим лесом орхидей и встретиться глазами с затаившейся в зарослях черной пантерой. (Эти сверкающие как антрацит мистические звери нередко приходят в ярких снах после употребления «Северного сияния», то есть смеси шампанского и водки.)
Где-то в пространстве рождественских снов возникла и картина Олега Подскочина со столь характерной для его магического реализма живописной метафорой, когда на одном холсте сочетаются неожиданные предметы, персонажи, явления, причем из разных культур и эпох. В этой работе средневековые рыцари возвышаются над памятными многим владивостокцам заснеженными земляными слонами, которые в летнее время прорастали посаженными на них цветами, лютиками такими. В девяностых годах эти сюрреалистические существа, изготовленные китайцами, стояли в районе сегодняшней Семеновской площади, а затем ближе к набережной. Теперь слонов нет, но они время от времени появляются в работах этого автора, написанных рассыпчатым мягким мазком в сумрачных бело-коричневых тонах, которые оставляют чувство философской печали, тоски, как говорил Осип Мандельштам, по мировой культуре. (Обычно приступы подобной мировой скорби, weltschmerz, как говорили немецкие романтики, случаются после пары стаканов «кровавой Мэри», то есть смеси водки и томатного сока.)
Подбор абстрактных произведений на нынешнем Рождественском вернисаже как никогда обширен и весьма впечатляет разнообразием индивидуальных стилей. Работы Геннадия Омельченко, который все глубже погружается в глубины мирового опыта беспредметного искусства, чтобы найти в некотором роде формулы абсолютной живописи, отличаются чистотой и ясностью композиции, музыкальным звучанием всего строя произведения. Его изумрудная «Архитектоника живописи» и красно-желтая «Композиция № 8» одновременно и случайны и математически точны, как морозный узор на рождественском окне, сквозь который проникает идущий изнутри свет. В этом смысле абстракции Валерия Шапранова из его серии «Безграничное число» более стихийны, свободны, в них живет внезапная красота и энергия интуитивного движения чувства и кисти. И уж совсем алогичная поэзия, хаос живущей собственной, независимой жизнью линии, царят в картине Лили Зинатулиной, где мир рассыпается на цветные реснички, завитки, значки, намеки. (Такое ощущение невыносимой легкости бытия вполне может быть достигнуто с помощью нескольких бокалов хереса или мадеры марки «Массандра».)
Вечерние, с матовым приглушенным свечением абстрактные графические листы Федора Морозова из серии «Карнавал» столь же притягательны и загадочны, как кружение неизвестных масок на рождественском балу. Но настоящий провал в зазеркалье рождественского праздника можно испытать, остановившись перед большими полотнами Сергея Дробнохода «В поисках сна» и «Осеннее путешествие». Утонченная живопись автора увлекает и затягивает не только ритмом приливов и отливов цветовых пятен, игрой контуров и силуэтов, чувственными метаморфозами цвета, но и пространствами — океанскими и небесными, что вдруг приоткрываются в изменчивой композиции этих произведений:
Только бы видеть тебя, умирающий в золоте месяц,
Золотом блещущий снег, легкие тени берез
И самоцветы небес: янтарно-зеленый Юпитер,
Сириус, дерзкий сапфир, синим горящий огнем,
Альдебарана рубин, алмазную цепь Ориона
И уходящий в моря призрак сребристый — Арго.
(Иван Бунин)
(В цветные метафизические путешествия случается, хотя и не всегда, отправляет изрядная порция текилы. Впрочем, возможен и вариант: хорошо очищенный и настоянный на кедровых орешках шестидесятипятиградусный самогон.)
Почти тридцать художников участвуют в Рождественском вернисаже «В поисках изумрудов», где представлено порядка пятидесяти произведений. И в целом экспозиция создает довольно полную панораму сегодняшнего искусства Приморья, пожалуй, наиболее значительного, интересного и современного во всем регионе Дальнего Востока. И пусть этот рождественский праздник, созданный в уходящем году художниками, оставит в вашей памяти и жизни отблеск подлинной радости этого мира, который вновь и вновь рождается на листе бумаги или холсте.
Тушкин Рюрик Васильевич
(4.12.1924 г.Самара — 15.01.2006 г.Владивосток)
1942-1945 — участник Великой Отечественной войны
1945-1960 — служба в ВМФ СССР.
1960-2003 — отделение функц. диагностики ВМКГоспиталя, г.Владивосток
1962-1966 — занятия в Народном университете культуры (отделение живописи, мастерская Г.М.Цаплина) г.Владивосток.
1988 — Член творческой группы художников «Владивосток»
1993 — Член Союза художников РФ
1994 — Член-корреспондент Петровской академии наук и искусств.
С1950-х г. — участник городских, краевых, региональных и международных выставок.
Живопись Рюрика Тушкина, это множество разноликих портретов, написанных на протяжении всей его творческой жизни. Герои его портретов совершенно разные. Ими могут быть лица вымышленные и обладатели любых профессий — ветераны труда и культуры быта: рыбак, художник, гадалка, клоун, солдат, музыкант, колхозник, продавец и др. Или люди, всему миру известные: А.Пушкин, Н.Гоголь, П.Гоген, Н. Пиросмани, К.Малевич, М.Шагал, П.Пикассо, Л.Армстронг, И.Сталин, Л.Брежнев, В.Высоцкий, А.Сахаров, Ванга. Либо близкие друзья и художники: В.Шлихт, В.Федоров, В.Ненаживин, Е.Корж, В.Камовский, С.Симаков… Есть и пишущий эти строки А.Городний. Бывает, что портреты, обычно неведомых лиц (здесь, уже наверно, авторская этика), раздваиваются или даже расстраиваются, т.е. становятся трёхмерными, кубофуристическими либо сюрреалистичными.
Рюрик Тушкин проводит их через опреде ленные стили ХХ века. Матисc, Гоген, Шагал, Пикассо, Малевич, Неизвестный — его главные учителя. Портреты можно разделить на серии — «двойной», «разноликий», «метафоричный» и др. В целом, всё о реальной человеческой жизни, о её смысле и в символах… Творчество художника оставило богатый материал для искусствоведов.
И все же важным в разноликости всех портретов у Тушкина остается не схожесть с определённой личностью — они явно узнаваемы и мастерски исполнены, а философский, социальный, символичный подтекст места и среды обитания этих героев во времени, в страстях ими проживаемых. Художник живет в этой среде, дополняя её мудростью своего миропонимания. И всегда экспериментирует — этим как бы мир и лечит. Рюрик Васильевич ежедневно и много работал в мастерской, писал картину быстро, но иногда откладывал на год и более. Новые идеи старался проверять на себе буквально. Отсюда (а не от самолюбования, как у некоторых) и появилось такое множество автопортретов. На этой выставке их более пятидесяти. «Препарирование собственного „Я“ в назидание людям» — очень верно отметила искусствовед Наталья Левданская об автопортрете Р.В.Тушкина на его выставке к 80-летию.
Эту выставку посвящаем 85-летию со дня рождения художника, который всегда с нами.
Захожу, разгоняя туман.
Мать честная! Знакомые лица.
И гуляет по кругу стакан,
И сидит на стакане девица.
Юрий Кузнецов
Есть выражение, знакомое до дрожи в руках каждому пьющему русскому человеку, будь он моряк, автослесарь или художник: с утра выпил — весь день свободен. Фраза гениальная по краткости, иронии и по глубине заключенной в ней правды. И главное здесь слово — свобода. Ну вот по столечко — показывает пальцами бес в облике матроса, припрятавший на палубе бутылку, в лукавой картинке Виктора Серова «С утра по чуть-чуть». Сразу видно, что и художник, и матрос понимают, как житель из края родных осин жаждет освобождения — от похмелья, извечного чувства вины, опостылевшей работы, от начальства, семьи, соседей, климата, власти, страны. И, наконец, от себя самого, пьющего.
Собственно, сформулировал это желание свободы, как всегда, еще Пушкин:
Я люблю вечерний пир,
Где веселье председатель,
А свобода, мой кумир,
За столом законодатель…
И, оглядываясь на русскую историю, на историю русского пьянства, внезапно начинаешь понимать, что иной свободы, кроме той, что явилась народу в образе водки и застолий — от студенческих за три копейки до православных и советских, когда гудели деревнями, уездами, районами и городами, подсчитывая потом убытки, нам, похоже, пока что увидеть не удалось. Да и зачем нам свобода, представленная в системе политических, экономических или там общественных отношений? Разве этим утешится русская душа, устремленная если не к Богу, то к дьяволу, если не в трагические бездны человеческого духа, то уж наверняка в бесконечность вселенной. Свободы здесь и сейчас, свободы как праздника, чуда и преображения — вот чего осознанно или бессознательно по причине уже выпитого желал любой гуляка, сжимавший в руке дореволюционную чарку или советский граненый стакан. Иван Бунин, чутко воспринимавший все вибрации русской души, писал: «Ах, эта вечная русская потребность праздника! Как чувственны мы, как жаждем упоения жизнью, — не просто наслаждения, а именно упоения, — как тянет нас к постоянному хмелю, к запою, как скучны нам будни и планомерный труд!»
В советские времена взаимоотношения с водкой стали, пожалуй, еще более тесными и интимными, чем ранее, приобрели черты пожизненной любви. Где же еще было искать прибежища русской душе, взыскующей свободы и грез, — не в трудовом же коллективе, не в парткоме и не в спальне, где притаилась раздраженная жена. Воздушный шар, наполненный волшебной, летучей смесью перегара, поднимал человека со стаканом над мерзостью обыденной жизни и уносил за пределы всего, в том числе и пресловутого «железного занавеса». Как это и происходит в стихах Сергея Гандлевского:
В ларьке чудовищная баба
Дает «Молдавского» прорабу.
Смиряя свистопляску рук,
Он выпил, скорчился — и вдруг
Над табором советской власти
Легко взмывает и летит,
Печальным демоном глядит
И алчет африканской страсти.
Есть, правда, трезвенники, но
Они, как правило, говно.
Надо ли говорить, насколько отчаянно, не щадя себя и других, пробивались к идеалу духовной свободы люди творческих занятий — поэты, музыканты, актеры, художники, вообще, юродивые, мечтатели и бунтари всех мастей, которых нестерпимо оскорбляло и ранило любое соприкосновение с трезвой действительностью. Сколько их, идеалистов и романтиков, пало на этом русско-советском пути, вехи которого отмечены ведрами хлебного вина, то есть водки, пирамидами старинных штофов и графинов, обелисками советских бутылок с этикетками «Московская», «Столичная», «Зверобой», «Вермут», «Портвейн 777», «Солнцедар»…
В советскую эпоху, особенно на ее излете, пьянствовать водку стало делом чести, совести и ума. Такое впечатление, что советская власть просто-напросто была пропита народом. Бог знает, с умыслом или без. Водка как явление русской жизни, по своей духовной и культурной значимости, по противостоящей любой власти и каждому режиму энергии сопоставимая разве что с православием, в сознании и творчестве поэтов и художников стала приобретать очертания символа, некоего кода русской жизни. Способствовало этому и появление легендарных гениев пьянства, к примеру, того же Венедикта Ерофеева, автора бессмертной поэмы «Москва — Петушки», Высоцкого, или московского художника Анатолия Зверева, вечного юродивого скитальца по чужим углам, где он за рюмку создавал шедевры, смиренно принимая судьбу алкоголика и художника как единственно достойный путь в современной России. Так все отчетливей стала проявляться тема водки и пьющего человека в русском искусстве и культуре в целом.
Настоящий переворот в художественной жизни в этом смысле еще в восьмидесятых годах прошлого века осуществили знаменитые ныне питерские художники-митьки. Они создали родной до боли образ беспробудно пьющего художника в тельнике и телогреечке с бутылкой портвейна в руке, любящего родину в любом ее виде, исповедующего христианское смирение и принимающего советскую жизнь со всем ее добром и кошмарами, жалостливого ко всем живым существам, — от пьяных революционных матросов семнадцатого года до дворовой собачки. Митьки одухотворили русское пьянство, очеловечили и одомашнили его, поставили на пьедестал и воспели в своих живописных и литературных произведениях:
Все дала мне власть Советская:
Два фугаса портвешка,
Веселись, душа митьковская,
Пей, геройская башка!
А создав пьяный митьковский миф, сотворили новый — дружно завязали, поскольку поняли, что дальнейшее пьянство просто несовместимо с жизнью:
Хватит пить, братушки, водку,
Дайте нам воды простой —
Мы от водки не пьянеем,
Только мучимся башкой!
Митьковский кураж царит и на выставке «Хорошо сидим». Народная картинка Серова «Тихая ночь» из серии «Помни, моряк не обманет!», живописующая деликатно сидящих за столиком с белой скатертью и праздничной бутылкой матроса и девушку на фоне вечернего залива, пробуждает не только ностальгию по советским временам, но и память о горчащих водкой поцелуях и слезах первой любви, увы, обманутой. А еще эти голубки, держащие над головами влюбленных свадебную гирлянду, светлый месяц над лунной дорожкой… Что вы!
Столь же митьковскими предстают на выставке и работы Андрея Обманца. Его большая картина «Русский акцент», сверкающая созвездием водки, по сути, и есть образ русского космоса. Митьковская искренность продиктовала автору и композицию, и идею картины — белые, синие и красные ряды ценников, расположенных рядами на горлышках бутылок, являют нам российский флаг во всем его великолепии. Чего тут больше — иронии, пьяных мечтаний, как в другой работе Обманца — «Post scriptum», где спит поверженный «Капитанским ромом» владивостокского производства морячок, пускающий во сне бумажные кораблики, или по-митьковски понятого патриотизма — трудно сказать. Скорее, всего понемногу. Хотя подозреваю, что автор прямо говорит зрителям: флаг вам в руки! Ну что тут ответишь: спасибо, братушка.
У нас ведь как — разделил с первым встречным выпивку — и вы уже братушки друг другу. Подобные братушки, а точнее, наверное, будет сказать, братки, угощаются пивом в работе Владимира Погребняка «Хорошо сидим». Судя по прикиду пивных друзей и скудному интерьеру, они в прямом смысле сидят. Хотя и действительно не плохо — с пивом, да и хвост рыбки на краю стола обнаруживается. Добрая усмешка, всегда сопровождающая творчество этого автора, способна порой проявляться самым эксцентричным и язвительным образом, как, например, в работе «На двоих», где два крепко выпивших персонажа вдруг предстают в образе фантастических крокодильчиков. Причем один зеленый, а другой красный, но это уже, видимо, зависит от душевного состояния каждого, а может, от политических убеждений.
А вообще, именно дух советского пьянства, его ритуалы и мифология, пожалуй, определяют общий настрой и сюжеты экспозиции, причем это касается работ, созданных как в советское, так и в постсоветское время. Справедливо: наряду с советскими космонавтами и балеринами, русские пьяницы стали предметом почти национальной гордости, объектом пристального художественного внимания, можно сказать, поднялись вровень с Рабочим и Колхозницей Веры Мухиной. И монументальная картина Фернана Зинатулина «Друзья» из серии «Окраина» тому яркое подтверждение. Суровые лица этих троих советских мужчин, чьи мозолистые руки способны держать только строительный инструмент или граненый стакан (опять же — творение скульптора Мухиной), и во сне не забудешь. Это произведение одно из самых известных и характерных для автора, которого всегда отличало умение тонко использовать советский шаблон, наполняя его иронией, но такой, где нет высокомерия, а есть глубокое понимание неписаных законов советской жизни, ее пьяной сущности, но братских отношений.
Хорошо смотрится в советском контексте и работа Александра Суслова «Художники на БАМе» — выразительное свидетельство не только эпохи, но и способа существования художников в любые времена, что бы не происходило за окном мастерской, — полет Гагарина в космос, военный конфликт с китайцами на острове Даманский, строительство БАМа, гласность и перестройка, дефолт 1998 года или просто очередной инсульт власти… Примечательно, что мирно выпивающие художники, коротающие зимний таежный вечер за бутылкой водки и банкой какой-нибудь кильки в томате, — это наши земляки, живописцы из Владивостока — Владимир Цой и сам автор, которые работали и поддавали в творческой командировке на БАМе. Так в охотку и в радость на фоне маяка в Сидеми опрокидывает стопку приморский живописец в работе Анны Щеголевой «Художник на пленэре», так осенним вечером на острове Попова принимают на грудь, поют и спорят об искусстве художники в ее же картине «Август, луна и сверчок». Дай им Бог и дальше здоровья, новых пленэров и свежих работ.
А вот графика Всеволода Мечковского во все времена была связана творческой пуповиной с современной русской жизнью, будь это эпоха безумных по своей бессмысленности советских лозунгов, или постсоветские времена, когда из-под рухнувших плакатов, призывов и портретов членов Политбюро выползли новые русские такого обличья, что и Гоголю Николаю Васильевичу не снились. В работах Мечковского предстают вечные наши типажи, архетипы русской пьяной жизни, постепенно переходящей в оргию, как, например, в работе «Мир, труд, май». И они живее всех живых, устраивает это нас или нет. Таковы, например, его герои алкогольного фронта из серии «Стакановец», или двое мужичков, укрывшихся в одной из арок Миллионки в ожидании третьего с бутылкой, или трое разливающих граждан, осененных благословением то ли родины-матери, то ли ангела, покровителя русских пьяниц.
И если фантастика с оттенком сюрреализма в работах Мечковского только помогает автору проявить их социальную остроту, почти сатирическую направленность, то во многих произведениях экспозиции распускаются небывалые, сказочные цветы алкогольной фантазии. Поражают своим буйным воображением, народным юмором и разгульным колоритом лубочные картины Юрия Аксенова, где на одной пьяной карусели вертятся молодцы в кумачовых рубахах, бабы в лаптях, солдаты с бутылями самогона, разудалые балалаечники, домовые и даже еврей в традиционной жилетке — широко веселится русский народ, ничего не скажешь.
Творцами собственных мифов вновь выступают Лидия Козьмина и Олег Подскочин, произведения их индивидуальны по стилю, мгновенно узнаваемы, но всякий раз неожиданны и по теме, и по ее художественному воплощению. В своей «Свадьбе в Малиновке» Лидия каким-то волшебным образом соединяет элементы индийской культуры с русской сказкой. И перед зрителем разворачивается сюжет свадебного пиршества в тридевятом государстве, где влюбленный жених индийской наружности подносит нежной невесте ритуальную чарку с вином, обещая ей, видимо, царские наслаждения. А за длинным столом, украшенным гигантской свиной головой, празднует народ, который всегда сказку сделает былью, если есть под рукой вино и водка. Ну а если их нет, тогда наступает время сюжета из картины Подскочина, которая называется «Алхимия самогоноварения». Средневековая сумрачная лаборатория, где в окружении загадочных колб и реторт возникает фигура монаха-алхимика, вызывающего из тьмы сам дух алкоголя — spiritus, явно обещает нам не столько полеты, веселье и сказку, сколько нисхождение в тягостные глубины алкогольных видений, общение с теми силами и существами, до свидания с которыми не всякий допьется.
И графические листы Ильяса Зинатулина из серии «Русский суицидальный герметизм», похоже, лично пережитый и отлившийся в выразительную художественную форму опыт подобных путешествий. Серия концептуальна по своему смысловому и графическому решению и строится на мистических символах, знаках, в целом отражающих русское мироощущение, пейзаж, культуру, философию и гибельное стремление художника лично заглянуть в бездну, встретиться с ней лицом к лицу. Я имею в виду главные действующие лица его графики — луну, колодец, колодезное ведро, бутылку водки, топор, веревочную петлю, железные цепи. Своего рода ночная вселенная русского человека, из притяжения которой ему бы и не вырваться, если бы не энергия творчества, преображающая пьяное безумство в чистое искусство. Вот почему листы Ильяса, несмотря на мрачную поэзию образов, исполнены графического изящества и красоты. Что свойственно и работе Лили Зинатулиной «Метафизический натюрморт», где в сюрреалистический набор предметов разрушенного, разъятого мира включена и распластанная на столе печень.
Натюрморт, надо сказать, вообще один из любимых жанров в алкогольной теме, поскольку любая выпивка и гулянка — это ведь прежде всего натюрморт, пусть даже такой аскетичный, как на изысканных по композиции и колориту холстах Евгения Ткаченко. Такие его работы, например, как «Партия» или «Три рюмки для друзей» являют нам словно сам утонченный дух встречи за рюмкой, сулящей неизвестным героям свидания еще только мерцающие, но от того еще более манящие перспективы. Атмосфера тайны, предчувствий, углубленного вслушивания в себя и мир вокруг, всегда сопровождает вечер с бутылкой наедине, и это особенно ощутимо в работах Рюрика Тушкина «Автопортрет с бокалом» и «Десятое состояние».
В такие вечера можно петь, как это делают персонажи удивительно красивой по живописи картины Ильи Бутусова «Вечернее пение», а можно и пригласить девушек, что возникают на полотнах Александра Арсененко «Вермутас» и «Огурчики». Ах, эти бескорыстные милые девушки из окружения художников, их безотказные натурщицы и верные поклонницы, как бы обеднела русская живопись, не будь их. Но, к счастью, они есть всегда. И такие прелестные, как девушка с рюмкой вермута в руке, смотрящаяся в зеркало и окруженная сверкающим зеленым полднем, и такие озорные, как натурщица с банкой огурцов на коленях, по-видимому, так до конца и не решившая, что же сделать с добытым огурчиком — то ли закусить им, то ли использовать для другого удовольствия.
Хотя женского присутствия среди персонажей представленных на выставке произведений явно не хватает. И это странно. Не нужно быть художником или искусствоведом, чтобы ясно себе представлять, что выпивка, женщина и искусство — это, можно сказать, три грации, танцующие всегда вместе. Жаркая роза алкоголя расцветает только при наличии всех этих составляющих. Как-то веселого и мудрого питерского писателя Валерия Попова спросили: чем лучше закусывать? На что он со знанием дела ответил, что женщиной. И добавил: «Без женщин выпивать, кстати, — абсолютная потеря смысла. Ну напиться, а куда все это деть потом — безмерное обаяние?!»
И еще вот что: наряду с женщинами, маловато нашего владивостокского колорита, того эротического, пьяного и наглого драйва портового города, что безумно влечет к себе гостей, вызывая подчас похмелье и тошноту у самих горожан. Правда, во многом заполняет этот пробел видео Михаила Павина, как всегда, актуального в своих сюжетах, изобретательного в построении видеоряда, в котором дышит сама атмосфера богемного Владивостока. Да еще масштабная картина Сергея Горбачева «Пьяная креветка», просто пропитанная ветром с залива, запахом пива и сваренных креветок, облитая сверканием солнца и волны, полная гомона чаек и беспечного щебетания наших сногсшибательных девушек. Очень приморское по сюжету, цвету и настроению полотно. Ну а как же иначе, ведь и наша жизнь, и приморская живопись, и эта выставка «Хорошо сидим» — все происходит здесь, на берегах Золотого Рога. Как там, у Игоря Северянина: «Это было у моря, где ажурная пена…»
