У меня есть две фазы, мама,
Я — чистый бухарский эмир.
Когда я трезв, я — Муму и Герасим, мама;
А так я — Война и Мир. Борис Гребенщиков
Пожалуй, необходимо сразу сказать о названии выставки — «Русские народные галлюцинации», о той метафоре, которая породила саму идею собрать произведения приморских художников под столь неожиданным углом зрения. Я говорю именно о метафоре, а не о сегодняшней российской галлюцинации, внутри которой мы худо-бедно, а порой и вполне душевно существуем, потому что это наша родина, сынок, и привычно называем просто окружающей действительностью, даже и не находя в ней признаков измененного сознания целой страны. Несколько лет назад Борис Гребенщиков одну из своих музыкальных программ «Аэростат» посвятил исчезнувшей ещё в девяностых годах группе «Звуки Му» и, соответственно, её лидеру Петру Мамонову, который никуда не исчез, а в своём деревенском отшельничестве, театральном и кинематографическом творчестве стал пылающим воплощением русского юродства. Название программы обыгрывало заголовок одной из знаменитых статей В.И. Ленина «Лев Толстой как зеркало русской революции» и звучало так: «Звуки Му как Зеркало Русской Революции или Советская Народная Галлюцинация». Гребенщиков утверждал: «Звуки Му — не группа музыкантов, а подлинная «русская народная галлюцинация», самим своим существованием иллюстрировавшая полную тождественность развитого социализма и белой горячки».
И здесь совершенно справедливо вместо «советская» он говорит уже «русская», хотя можно употребить и более политкорректное слово «российская», хотя и это абсолютно ничего не меняет, поскольку наши отечественные галлюцинации не имеют временных и национальных рамок. В те или иные времена, в разных социальных обстоятельствах, они могут приобретать свою идеологическую и эстетическую окраску, но реинкарнацию русского бреда, галлюцинаций, видений и грёз прервать невозможно. Наши галлюцинации, как мифическая саламандра, не сгорают, а возрождаются в огне, будь это войны, революции, прочие социальные потрясения или духовные кризисы.
Вот почему в экспозиции выставки, как своего рода живописный эпиграф, представлен портрет Петра Мамонова, написанный Тамарой Кузьминой в 1988 году, когда группа «Звуки Му» гастролировала во Владивостоке. Портрет, надо отметить, чем-то неуловимым выразительно передаёт гениальное безумие рокера и актёра. Русские галлюцинации были, есть и будут, они повседневность нашей жизни, структура нашего мировосприятия, мистические откровения нашей религии, кровь и душа нашей культуры. От них никуда не деться, они достанут тебя в любой момент, как цепкие пальчики Родины в одноименной работе Всеволода Мечковского.
Избежать галлюцинаций в России мы просто не в силах, нам не заповедано. Единственная возможность справиться с их нашествием — это приручить их, хоть как-то очеловечить и преобразовать в творчестве, превратить в поэзию и искусство. В конце концов, наши личные, творческие галлюцинации — лучшая защита от внешних, они не в пример гуманней, умней и философичней. Например, с женщиной, что смотрит на нас с картинки Виктора Серова «Лариса Фёдоровна курит «Winston» не справится никакая галлюцинация, потому что она сама галлюцинация. Здесь я даже и не пытаюсь коснуться научного толкования этого термина. Клинический анализ галлюцинаций, или психоаналитический, социологический, религиозный и так далее — это испытание для нормального ума, которое никуда, кроме как к шизофрении именно в её клиническом понимании не приведёт. Поэтому давайте будем понимать галлюцинацию как явление чисто художественное, можно даже сказать, один из видов и жанров искусства. Галлюцинации в литературе и искусстве, какие бы шокирующие формы они не принимали, — это освобождение скрытых духовных энергий, волшебная сказка подсознания, как бы жутковато это не звучало.
Опять же, нет никакой возможности сколько-нибудь подробно останавливаться на художниках-визионерах в мировом контексте, то есть тех людях с обострённой психикой и художественной интуицией, которые в своём творчестве проникали в потусторонние, запредельные, мистические области человеческого существования, радикально изменяя представления человека о самом себе и мире. В литературе — это ряд от Иоанна Богослова и Данте до Гоголя, Достоевского и Андрея Платонова, в живописи — череда великих от Босха, Брейгеля, Гойи до Михаила Врубеля, Марка Шагала и Сальвадора Дали.
Если вспомнить только художественные направления и течения в искусстве последнего времени, то галлюцинации свили гнездо и в символизме, и в дадаизме, и в сюрреализме, в магическом реализме и метафизической живописи, примитивизме и даже социалистическом реализме… Причём социалистический реализм в своих идеальных, то есть доведённых до абсурда образцах, представляет порой до дрожи жизнеподобные галлюцинации, спародированные затем в ироничном искусстве соц-арта, в картинах тех же, например, В. Комара и А. Меламида. Так всякая идеология, доведённая до безумного логического конца, превращается в галлюцинацию, бред и коматозное состояние сознания. У Гребенщикова есть старая песенка «Боже, храни полярников», где бред советской обыденности показан с истинной печалью и состраданием ко всем, кто захвачен этой галлюцинацией:
Боже, помилуй полярников с их бесконечным днём,
С их портретами партии, которые греют их дом;
С их оранжевой краской и планом на год вперёд,
С их билетами в рай на корабль, уходящий под лёд.
Вообще, если хватит духу углубиться в эту тему, точнее, вселенную русских галлюцинаций в искусстве, то можно увидеть, насколько она разнообразна. От излучающих тревожную, магическую жуть картин Павла Челищева, например, таких как «Феномены» или «Сумеречная голова», до всем известных фантасмагорических полотен Шагала, исполненных поэзии и нежности. Галлюцинации на то и галлюцинации, что могут принимать самые непредсказуемые формы, может, за это свойство мы их и любим, за неизвестность и возможность заглянуть в бездну, а заодно и в себя, — страшимся и любим.
На выставке в галерее PORTMAY, нужно отметить, галлюцинации подобраны во впечатляющем ассортименте, художникам, на беду или на радость, есть что показать. Наверное, это связано и с тем, что приморское искусство на рубеже веков приобрело ярко выраженные черты постмодернизма, говоря иными словами, художники, словно гоголевский Вий, приподняли веки и за внешней реальностью стали различать очертания мифа, сказки, космос человеческой души со всеми её миражами и тайными обитателями. Причём самые по-настоящему страшные видения связаны, пожалуй, именно с политическими событиями нашей жизни. Так обычно и происходит на социальных разломах, когда из трещин бытия тут же появляются бесы разных мастей, да ладно бы привычные, можно сказать, домашние изумрудные черти алкоголиков, а то ведь случаются галлюцинации и поужасней, то есть просто кошмарные.
И это особенно выразительно проявилось в работах Рюрика Тушкина, который всегда чутко улавливал шевеление призраков за ширмой реальности. Его работы «Мы не сеем и не пашем» и «Советский ангел», написанные в начале девяностых, то есть на исходе перестройки, вытащили на белый свет существ, рождённых нашей подноготной русской жизнью. Эта парочка с гармонью и зубастыми ртами, готовыми сожрать каждого, и совершенно потусторонний и вместе с тем абсолютно реальный чёрный ангел перестройки с перевёрнутой белой звездой на груди и нестерпимо злым взглядом, способны стать героями детских страшилок. И действительно, ну какой ещё ангел может быть у страны, исповедовавшей атеизм? Скорее всего, именно такой, что и явился художнику Тушкину, который не устрашился разглядеть его за столь милыми его сердцу рыбами, русалками, фантастическими голыми женщинами, козами и прочими сказочными галлюцинациями.
Более скрыто, используя знаковые детали и элементы композиции, работает с русской историей и её иллюзиями Геннадий Омельченко. Две его работы, как всегда, отмеченные сложной живописной структурой и напряжённым цветом, — это кристаллическое крошево разрушенного мира, галлюцинации, разбитые вдребезги, но всё ещё сохраняющие энергию мифа. В «Композиции с гербом» сквозь хаос распадающегося русского герба звёздным холодом и ощутимым безумием сквозит голубоватый водочный штоф, а в «Композиции с лаптями» к живописной поверхности крепко прилипли самые настоящие лапти — да так и остались. Такое впечатление, что это готовая обувка для русских галлюцинаций. Лапти вполне подошли бы мужику с картины Александра Арсененко «Металлист», что тащит спиленный на кладбище крест в пункт приёма цветного металла.
Политика и неизбежно порождаемый ею жёстокий абсурд, кривое зеркало духовной разрухи, по сути, всегда были одной из главных тем Всеволода Мечковского, который достигает порой просто леденящих вершин творческого безумия. И в этом легко убедиться, взглянув на его работу «Битва пассатижей с телефонным кабелем», совершенно психоделическую и по умопомрачительному сюжету, где-то там, в подсознании, вызывающую воспоминание об иконе «Чудо Георгия о змии», и по кислотному цвету. А его триптих «Тележертвы», похоже, окончательный диагноз приговорённому к телевизору русскому человеку, чей мозг — про душу что уж говорить — методично и хладнокровно пожирают телевизионные призраки, то есть именно хладнокровно, потому что не могут же призраки быть теплокровными.
Выставка русских народных галлюцинаций выстраивается по своей эмоциональной и художественной траектории, скорее, поэтической, ассоциативной. Так политические, казалось бы, по своей образности графические листы Джона Кудрявцева из серии «Гибель последней державы», превращаются у него в ностальгические грёзы, может быть, не столько о державе, сколько о собственном детстве, о родине детства. И что самое необычное — объектом этой ностальгии становятся советские металлические деньги, из них он составляет букет в память об ушедшей стране. Эти трёх- , пяти и десятикопеечные монеты, которые мы изо всех сил сжимали в кармане детской рукой, а если сильно повезёт — то рубль, или даже три, теперь предстают почти величественным символом страны, своего рода артефактами, оставшимися после детства и растаявшей цивилизации.
Но самое ностальгическое произведение на выставке, посвящённое детству, это, конечно, «Старое зеркало» Сергея Герасимова. Как хорошо, что галлюцинация порой способна обернуться и таким лирическим сюжетом, где взрослый, поживший человек всматривается в зеркало времени и видит там себя прежним — мальчишкой в туго завязанной ушанке в зимнем сиянии солнца. Мне эта вещь представляется живописной метафорой знаменитого фильма Андрея Тарковского «Зеркало», когда мир открывался детским глазам совсем, совсем иным. Может, этому помогает и стиль автора — кинематографически чёткий и ясный, с гиперреальной прорисовкой деталей. Такие приёмы характерны, кстати, для мастеров метафизического и сюрреалистического искусства. Можно сказать, в такой же классической манере сюрреализма написана и картина Александра Селиванова «Кирпичики», рождающая массу философских и исторических ассоциаций.
Чем и примечательно галлюциногенное творчество приморских художников, что их видения, доходящие до абсурда и бреда, становятся результатом чистого вдохновения и художественной интуиции, увлекательной интеллектуальной игрой, способной превратиться и в поэтическую сказку, и в завораживающий кошмар. Иному путешественнику в запредельное потребовалась бы пара тарелок окрошки с мухоморами, а вот Юрий Аксёнов обходится русским менталитетом и личным воображением. Его картины вполне можно было бы отнести к сюрреализму как таковому, с его тягой к тёмным инстинктам подсознания, фантастикой и сгущённым эротизмом, если бы не русская чертовщина, которая то и дело показывает свои рожки в его живописи. А уж его графика из серии «Русский Маркиз де Сад», которая иллюстрирует роман «120 дней Содома», вполне может служить предупреждающим, даже морализаторским изображением христианского ада — каких там 120 дней, такого сексуального кошмара не выдержать и сутки.
Вообще, эротические галлюцинации, наряду с религиозными, — это сакральная традиция, о чём вам расскажет любой компетентный психоаналитик или историк культуры, если уж нет собственного опыта, что едва ли. И на выставке есть эротические произведения совсем иного эмоционального и эстетического содержания. Например, полотно Олега Подскочина «Ситец» представляется просто пульсирующей галлюцинацией достоевщины, где оранжевый ситец едва-едва прикрывает накалённую толпу русских персонажей, готовую сорваться то ли в оргию, то ли в безобразный скандал, то ли в очередную революцию. И под всем этим зыбким покровом, как и всегда у Достоевского, тлеет безумный огонёк эротизма, который в любой момент способен обернуться религиозным экстазом.
Вообще, эротические галлюцинации очень переливчаты, они мгновенно меняют облик, как взмах крыльев бабочки меняет их рисунок. Так дымчатая, нежно-сиреневая работа Евгения Макеева «Махаон», мерцающая пыльцой вечерних мечтаний, соседствует с произведениями Александра Киряхно и Лили Зинатулиной, изобретательными и изысканными в своем графическом выражении, но весьма далёкими от сколько-нибудь привычных эротических сюжетов. Ирреальные образы этих художников, не только привлекают, но и тревожат, они появляются как раз из той сферы человеческих переживаний, где чувственность неотделима от поэзии, а радостный абсурд соседствует с холодным аналитическим любопытством — а если заглянуть ещё и сюда…
И всё-таки в конце нашего отечественного галлюциногенного туннеля всегда светит сказка и народный юмор, сильно замешанный на анекдоте, переходящем в абсурд. Замечательна в этом смысле сумасшедшая алая картина Владимира Погребняка «Трах-ба-бах!», где Анка-пулемётчица строчит прямиком в жертву мужского пола. Проще и ярче анекдота и быть не может, хотя некоторая двусмысленность остаётся: что это — женская мечта или мужской ужас?.. А холст Маши Холмогоровой «Россия — родина слонов» вполне может служить визитной карточкой русских галлюцинаций вообще и этой выставки в частности. Ну откуда ещё могли прийти эти безумно радостные розовые слоны, разгуливающие в среднерусском березняке? Только из народной души и народного же представления о подлинном состоянии мира, о том, каким это мир должен быть по справедливости.
По справедливости, какая царит в волшебных сказках, прибрежный дядька из картины Анны Щёголевой «Добыча» имеет и возможность и право изловить русалку и отнести к себе в избу — кто знает, а вдруг все сложится, и не такое встречалось. Из этих же сказочных морей, где обитают персонажи картины Андрея Обманца «Песня водолаза о подводном мире», явно приплыла на приморский берег и фантастическая рыба Ильи Бутусова, заслоняющая собой весь горизонт. По законам сказки, любовь и преданность способны наконец-то превратить супругов в свободных птиц, чтобы они сидели себе в ветвях волшебного дерева как материализовавшаяся райская галлюцинация, что и случилось в картине Лидии Козьминой «Феоген и Голиндуха». По справедливости, и над когда-то русской рекой Сунгари, что протекала через Харбин, до сих пор парят наши родные ангелы, как это происходит на холсте Сергея Дробнохода. По народным понятиям, и южноамериканская птица тукан с гигантским красным клювом, способная стать тотемом русского населения, непременно должна обитать где-нибудь в окрестностях приморской деревни Анисимовка, где часто работает на пленэре Виктор Убираев. Хотя, конечно, настоящим тотемом выставки стала деревянная скульптура Олега Батухтина — вполне невменяемая, но реальная как ничто иное.
Твёрдое народное убеждение, что в России возможно всё, подтверждают и работы Владимира Старовойтова, где он представляет зрителям Русскую Гулливершу и Татуированного младенца, которых просто невозможно придумать, а можно только увидеть, хотя бы во сне, как и произошло в этом случае с художником. Младенец, явленный миру в оранжевом буддийском свете и отмеченный странными знаками, действительно наводит на мысль о некоем астральном божестве, спустившемся в Россию, чтобы выдернуть её, наконец-то, из объятий сансары, прервать отечественную карму и забрать в нирвану. На это, собственно, и намекает Гребенщиков своей песенке «Инцидент в Настасьино»:
Он весь блещет, как Жар-птица, из ноздрей клубится пар,
То ли Атман, то ли Брахман, то ли полный Аватар.
Он сказал: «У нас в нирване все чутки к твоей судьбе,
Чтоб ты больше не страдала, я женюся на тебе».
Кстати говоря, среди русских галлюцинации в разные времена тоже возникает своя мода на цвет — то белый, то красный, то чёрный, сегодня, похоже, это оранжевый. А может, на творчество приморских художников влияет близость буддийского Востока… Но, с другой стороны, помните, ещё в советские времена вся страна — и дети, и взрослые — пела галлюциногенную радостную песенку «Оранжевое настроение»… Там ещё есть такие строчки: «Тут явился к нам домой / очень взрослый дядя, / покачал он головой, / на рисунок глядя. / И сказал мне: Ерунда, / не бывает никогда —
Оранжевое небо, оранжевое море,
оранжевая зелень, оранжевый верблюд,
оранжевые мамы оранжевым ребятам
оранжевые песни оранжево поют…
Александр Лобычев
Арт-директор галереи «PORTMAY»
Галерея «PORTMAY»
Адрес: 690091, г. Владивосток, ул. Алеутская, 23А
Телефон: +7 (423) 230-2493, 230-2494
URL: www.portmay.ru
График работы: без выходных с 10 до 19, вход бесплатный
В голове — добрый философ, в душе — чистый ребенок
Известный на Дальнем Востоке и славный своими традициями коллектив Народной изостудии был создан в 1960 году на базе ДК железнодорожников города Владивостока. И с тех пор двери изостудии открыты для всех, кто хочет заниматься изобразительным искусством, причем без всякого ограничения возраста. В 1970 году изостудии при ДКЖД присвоено звание «Народной».
Первым руководителем изостудии был художник-педагог Григорий Михайлович Цаплин. В различные годы здесь преподавали известные приморские художники: Александр Донской, Сергей Симаков, Виктор Серов.
В настоящее время коллектив студийцев разнообразен как по возрасту, так и по интересам. Занятия проходят с учётом индивидуальных интересов студийцев: от академического образования до наивного искусства, от реалистической живописи до авангарда.
Большим стимулом для творческого развития студийцев являются ежегодные творческие пленэры по Приморскому краю. С начала 60-х годов прошлого века изостудия активно участвует в городских, краевых и общероссийских художественных выставках.
Руководитель студии Виктор Серов так говорит о своих учениках: «В Народную изостудию ДКЖД ходят разные люди, как по профессиям, так и по возрасту. И всех их объединяет одно — любовь и страсть к искусству. Я глубоко убеждён, что изобразительное искусство не должно делиться на профессиональное и непрофессиональное. Просто, есть художники, которые тебя трогают и заставляют почувствовать что-то в себе, вызывают массу эмоций, а есть художники, мимо которых ты пройдёшь равнодушно». Конечно, с утверждением о нераздельности и неразличимости профессионального и непрофессионального искусства можно поспорить, но вызывает уважение любовь учителя к своим народным художникам, их творчеству. Главный принцип работы Виктора Серова со студийцами заключается в том, что он не пытается причесать их желание, интерес и способности под одну профессиональную гребёнку, а позволяет раскрыться их индивидуальности, как человеческой, так и творческой.
Об одном из своих студийцев, Вараздате Хачатуряне, он говорит замечательные слова: «Он пишет, как дышит. И в каждой работе видна чистая энергия и любовь. В голове у Вараза живёт добрый философ, а в душе чистый ребёнок, и это, я считаю, идеальное сочетание для настоящего художника».
Представленные на выставке работы вполне убедительно показывают, что студийцы обладают этими качествами и этим азартом, они почувствовали красоту точно проведённой линии, что создаёт контурный облик предметов, штриха, который выразительно передаёт светотень, верно положенного цветового пятна, благодаря чему пейзаж или натюрморт сразу же начинает жить и светиться. По экспозиции студийцев видно, что в самых удачных работах они уже умеют чувствовать натуру, весьма свободно владеют техникой, а главное, в их работах ярко проявляется творческая индивидуальность, темперамент и собственное видение мира.
Одна из участниц студии, Ирина Папуша, нашла искренние и точные слова, которые отражают чувства человека, который вдруг открывает для себя совершенно новый мир — мир рисунка и живописи: «Как ребёнок, ты искренне радуешься, что у тебя получается, и не подозреваешь, что это сладкий яд навсегда останется в твоей крови. По осени вопреки всему ты будешь паковать спальник, брать отпуск и ехать туда, где море, сопки, небо… Сопки, небо, море…
Внутреннее состояние гармонии с окружающим тебя миром, возникающее на пленэре, не исчезает потом в течение года. Ты как бы другими глазами начинаешь смотреть на серый город, на то, что казалось привычным. Сотни полутонов и полуоттенков оживают вдруг. Ничто не изменилось, но ты стал другим, лучше. Чище, просветлённее — и меняется сама картина мира, твоё представление о нём. Это приобретение превосходит все остальные ценности и даже сумму их».
На выставке представлены произведения более тридцати участников изостудии ДК железнодорожников. А в экспозиции собрано более семидесяти работ самых разных жанров — это и натюрморт, и пейзаж, и сюжетные работы, выполненные в технике акварели, гуаши, масла, акрила.
Галерея «PORTMAY»
Адрес: 690091, г. Владивосток, ул. Алеутская, 23А
Телефон: +7 (423) 230-2493, 230-2494
URL: www.portmay.ru
График работы: без выходных с 10 до 19, вход бесплатный
…Чтоб уже и ни бог, и ни царь не смогли
Наложить свою руку на долю твою.
С этим можно ложиться на самое дно.
Где же море? В каком потерялось дыму?
Или карта губернии врёт? Всё одно,
Выход к морю нельзя отдавать никому. Юрий Рудис
Виктор Фёдоров
Выход Виктора Фёдорова на Восток, к морю, был задуман бог весть кем и когда, но свою родословную он ведёт от старообрядцев, которые в 17 веке, сохраняя старую веру, бежали от преследований никонианцев в Австрию. Там родились мать и отец Виктора, им и суждено было вернуться в Россию, на Дальний Восток, во времена столыпинского заселения края в начале 20 века. Род Фёдоровых обосновался сначала в Амурской области, но художник родился в 1937 году уже в приморской Шмаковке, и раннее детство его прошло под сенью монастырского сада, оставшегося с дореволюционных времён, где юный мечтатель видел себя в будущем садовником, ещё не подозревая, что Эдем когда-нибудь придётся покинуть. Так он в 1953 году оказался во Владивостоке, где поступил в художественное училище. А затем учился в Москве в знаменитом Художественном училище им В. Сурикова.
Пожалуй, именно внутренняя свобода, несмирение с любым давлением извне, преданность личным духовным ценностям — были главным заветом, унаследованным Фёдоровым от своих предков. По признанию художника, ни борцом с властью, ни тайным диссидентом он никогда не был, его противоречия с советской властью были, как в своё время точно заметил писатель Андрей Синявский, сугубо стилистическими.
И в силу этих, по сути, духовных разногласий, во второй половине прошлого века в среде советских дальневосточных художников Фёдоров стал самым что ни на есть раскольником. Его работы ведь даже по разряду безобидной маринистики не могли пройти — ну никак не вписывались! На фоне какого-нибудь заскорузлого моря, унылых, как бараки, сейнеров и причалов, угрюмых рыбаков и неотличимых от них рыбачек — его голубые и лиловые купальщицы, с грудью, подобной островам, раскинувшие руки за пределы советских территориальных вод, были невыносимы для глаз тех, кто по долгу службы и по велению сердца поддерживал порядок в искусстве.
Безусловно, со стороны Фёдорова это был творческий бунт, можно сказать, на корабле. И художник уже в середине шестидесятых решил сам обосноваться на островах залива Петра Великого, нежели дожидаться, пока его высадят на одном из островов известного архипелага, о котором писал Солженицын. Это было бегством по доброй воле, художнику определенно застили взгляд персонажи и интерьер современной ему советской действительности. Он искал единственно необходимое ему пространство, где могли бы обрести воплощение образы, которым было тесно в советском социуме. Ему нужен был открытый горизонт, и это станет необходимым условием для творчества. Сам Фёдоров так говорит об этом: «Для меня горизонт — это магический символ вечности. Он у меня присутствует везде, практически на всех картинах. На горизонт я могу смотреть бесконечно, я не могу им насытиться».
И Виктор стал кочевать по островам, карта его одиноких маршрутов охватывает всю акваторию залива, включая побережье и острова — Русский, Попова, Рикарда, Фуругельма, пока в семидесятых он не обосновался окончательно на Большом Пелисе. Так Фёдоров — этот противник всяких ограждений — определил границы своего мира, властно провёл линию горизонта, установил под ним кристалл океана, поднял небо с луной и солнцем, вылепил скалы и разбросал валуны, выпустил чаек и, наконец, извлёк из морских глубин, как из дзенской Пустоты, женщин. Это был главный творческий жест художника — купальщицы, меняя обличья, как змеи кожу, то обращаясь в чайку, то в сфинкса, то принимая очертания прибрежных камней, стали заселять картины Фёдоров как бы помимо его воли, и автор в этом случае выступал всего лишь наблюдателем с кистью в руке.
Его горизонтальные купальщицы, устремившие соски к созвездиям и запрокинувшие голову в ночной океан, собственным телом соединяют стихии. С течением времени — из года в год, они словно совершают на полотнах круговой оборот, начиная и завершая цикл бытия. Купальщицы медленно, но неотвратимо поднимаются из лона вод — и вот они уже превращаются в мифических охранительниц побережья, возвышаясь над горизонтом, чтобы затем вновь погрузиться в океанские глубины.
Творчество Фёдорова находилось в столь пластичном взаимодействии с его образом жизни, философскими взглядами, что вовсе непросто определить истоки его искусства. В искренности и простоте его произведений не таится никакого интеллектуального подвоха, их ясность смущает ум, привыкший хитрым, спекулятивным путём отыскивать грошовые истины. Его живописная манера цельна и аскетична: в экспрессивном рисунке, широких и свободных пластах цвета, которыми он лепит, как пригоршнями цветной глины, формы океанских пейзажей и фигуры, заложены присущие ему монументальность и скульптурность.
Это особая фёдоровская пластика, несущая в себя память об архаических первообразах. Но особенно поражает в его искусстве странное, жёстко деформированное на взгляд современного зрителя, но очень выразительное пространство. У Фёдорова, как правило, нет классической, прямой перспективы, на его полотнах и листах сами персонажи разворотом плеч, движением головы, жестом руки создают окружающее пространство, насыщая его драматизмом или погружая в созерцательный покой. Фигуры купальщиц одним своим ракурсом творят окрестный мир побережья — тело вытягивается горизонтом, колено вырастает из воды островом, рука взлетает до луны как чайка, а бедро становится крутым берегом.
А ранняя графика Виктора Фёдорова, представленная на этой выставке, — это рисунки гуашью, пастелью, акварели, работы, выполненные в смешанной технике, до сих пор остаются практически не известными ни широкому зрителю, ни искусствоведам. А между тем, это графическое собрание, уже слежавшееся в золотые пласты дальневосточного искусства, представляет собой совершенно самостоятельную коллекцию, поразительную по разнообразию художественных приёмов и техник, по оригинальности пластических решений, глубине духовного освоения и преображения реальности в набросках, рисунках и эскизах.
Искусство Фёдорова, раскрепощённое и парящее во времени, достигает подлинных материков художественного мирового опыта. Перспектива, драматическое напряжение цвета и композиция русских икон, культурные знаки древних цивилизаций, античная и библейская мифология, столь мощно привлечённая в 20 веке в литературу и искусство авангардом, великая простота рисунка, наполненная смыслом и поэзией, присущая классическому искусству дальневосточных народов, — всё это растворено в творчестве художника, как соль в океане. Именно растворено, поскольку как только первая линия, штрих, мазок появляются на бумаге, в этот миг Фёдоров перестает быть наследником и уж тем более подражателем любого направления, стиля или художника, пусть даже он безмерно его любит, — он остаётся с миром один на один. Да ведь, собственно, ради этого он и уходил на острова, чтобы заговорить с камнем, сосной и бухтой на их языке, как это удавалось даосу Лао-цзы, художникам и поэтам Ван Вэю, Паулю Клее, Хуану Миро, другим мудрецам, сумевшим остаться детьми и сохранить общее дыхание и кровообращение с природой.
Ранняя графика Фёдорова непредсказуема, и в этой своей стремительности, мимолетности и незавершённости она полна поэзии, волнующего намека и обаяния. Рисунки автора чаще рождались спонтанно, как мгновенные вариации впечатления, изобразительные метафоры, рождённые эмоциональным импульсом, выбросом сконцентрированной энергии. Так китайские художники несколькими ударами кисти писали тушью горы, облака, одинокую лодку на реке и нитку осенних гусей в поднебесье, так японские древние поэты писали стихотворение. Великий Басё оставил в своих записках образ такого творческого жеста, дзэнского по своей сути: «Создание стихотворения должно происходить мгновенно, как дровосек валит могучее дерево или как воин кидается на опасного противника, точно так же режут арбуз острым ножом или откусывают большой кусок от груши». Именно так появлялась на свет ранняя графика Виктора Фёдорова.
В 2006 году в статье о первой выставке Фёдорова в галерее PORTMAY я писал, что художника легче застать не в городе, а на Большом Пелисе в бывшей гарнизонной бане времён Второй мировой войны. Там и родина его, и дом, и главная мастерская. Ну а если и там его не окажется, значит, он сидит на берегу, привалившись спиной к заросшему травой доту. Перед глазами — полоса прибоя, ночной горизонт, и отовсюду звон цикад. Виктору и поспать-то нельзя, он же наблюдатель, часовой острова. Ну так пусть он хотя бы отхлебнёт чуть из фляжки и покурит в рукав. Всё так и было, и осталось навсегда. В мае прошлого года Виктор Фёдоров ушёл из жизни, а пепел его развеян на берегу острова и в полосе прибоя.
Александр Лобычев
Арт-директор галереи «PORTMAY»
Галерея «PORTMAY»
Адрес: 690091, г. Владивосток, ул. Алеутская, 23А
Телефон: +7 (423) 230-2493, 230-2494
URL: www.portmay.ru
График работы: без выходных с 10 до 19, вход бесплатный
Упрятаны в папки его акварели,
Полны необъятного солнца и ветра.
И я прикрываю глаза — неужели
Бывает вода столь различного цвета? Александр Городницкий,
«Художник Куянцев»
Павел Куянцев
Его все звали Пал Палычем. Когда я впервые познакомился с Куянцевым, ему было под шестьдесят и он начинал свою сороковую навигацию, но капитанствовал легко, без каких-либо признаков усталости и напряжения. Производили впечатление его энергичность, общительность. Он был энциклопедически начитан, обладал талантом воспитателя, а самое главное — умел дарить людям радость. В разговоре держался непринужденно, не пытался подавить собеседника эрудицией, был очень тактичен, деликатен, любил шутить, иногда с доброй иронией.
Частенько в рейсе в штурманскую рубку за информацией для пассажиров заглядывал культорганизатор. Пал Палыч легко, почти не напрягая память, давал ему исторические справки о бухтах Ольга, Владимир, Валентин, рассказывал о географических и климатических особенностях района плавания, а когда культмассовик выразил своё удивление на английском, капитан тут же продолжил информацию на этом языке.
В начале семидесятых годов прошлого века на мостике теплохода «Феликс Дзержинский», где я был начинающим третьим штурманом, а Пал Палыч — капитаном, я узнал, что он обладает ещё одним талантом — живописца. Об этом рассказали кинематографисты-дальневосточники, снимавшие тогда фильм о нём, художнике-маринисте, капитане дальнего плавания П.П. Куянцеве.
В молодости отец Павла Павловича морячил на судах Добровольного флота. Рассказы о дальних плаваниях, о романтических рыцарях моря произвели сильное впечатление на мальчика. Уже в семь лет он заявил родителям, что будет моряком. Отец знал, как нелёгок хлеб моряка, ибо море не столько экзотика и романтика, сколько труд, тяжёлый и небезопасный. Именно поэтому он не испытывал особого восторга от упрямой мальчишеской мечты. Но зерно было брошено в благодатную почву. В пятнадцать лет сын отнёс заявление во Владивостокский морской техникум.
В двадцать шесть лет Куянцев осуществил мечту своего детства: стал капитаном. Это был закономерный итог стараний, упорства, любви к однажды выбранному делу. Особая черта Куянцева — его постоянное стремление к новым знаниям, к новым впечатлениям; стремление, присущее почти всем, кто выбирает делом своей жизни море, но сохраняют его всю жизнь далеко не все. Сорок восемь лет было Павлу Павловичу, когда он написал письмо министру морского флота Бакаеву и попросил направить его в Антарктиду, где мечтал побывать с детства. «Готов пойти туда даже матросом», — писал Куянцев в том письме, о котором теперь вспоминает с улыбкой.
Через полтора года, в начале шестидесятых, он был назначен дублёром капитана на мурманский теплоход «Кооперация» и принял участие в седьмой антарктической экспедиции. Из Антарктиды он привёз тогда не только интереснейший дневник об особенностях плавания, но и множество этюдов.
В 1934 году он показал первые акварели своему учителю, капитану дальнего плавания Н.М. Штукенбергу, чья фотография висит на самом видном месте в квартире ученика. После окончания Рижского мореходного училища и Петербургской академии художеств Николай Максимович не расставался с морем. Когда судьба свела его с начинающим судоводителем и художником Куянцевым, в альбоме которого были тогда преимущественно копии, Штукенберг проявил искренний интерес к нему и дал совет, который Пал Палыч пронес через всю свою жизнь: «Никогда не копируй, не подражай, будь самим собой».
Кроме Н.М. Штукенберга, учителей у Куянцева не было, ни к каким школам он не принадлежит, хотя с огромным уважением относится к творчеству таких художников, как Нестеров, Поленов, Левитан, Айвазовский, Врубель, Рерих. Но ближе всех ему, пожалуй, творчество импрессионистов: К. Моне, К. Писсаро, А. Сислея, их колоритные, жизнерадостные, отмеченные свежестью наблюдений пейзажи. Пал Палыч тоже любит этот жанр, и большинство из пятисот написанных им в последнее время этюдов — пейзажи.
Тот, кто хоть немного знаком с работами П.П. Куянцева, наверняка обратил внимание на то, что большинство их имеет исторический фон. И это не просто обращение к сюжетам времен освоения Дальнего Востока или русско–японской войны. Нет, это — цельный, на протяжении многих десятков лет создаваемый образ морского флота в его историческом развитии. Быть может, какой-то этап в развитии флота представлен в творчестве Куянцева шире, какой-то не очень полно; быть может, не все работы равноценны по замыслу и по исполнению, но нельзя отрицать, что в маринистике такое тематическое постоянство — явление очень редкое.
Всмотритесь в «Москву 3-ю», акварель, переданную художником в дар музею морского флота к столетию Дальневосточного пароходства. Перед нами, казалось бы, всего лишь один из сотен написанных им пароходов. Но стоит вчитаться в подпись к картине, где в нескольких словах передана необыкновенная судьба этого судна, и начинаешь понимать, что для художника история одного судна лишь повод для размышления об истории всего морского флота. И дело не только в том, что на «Москве 3-й» когда-то работал отец Павла Павловича. Как понятие Родины для каждого человека начинается с его родного дома, села, города, так и понятие моря для художника берет начало с одного конкретного судна, с родного причала.
Всё, что Куянцев делал в море, служило мощным источником его творчества. Всё, что он делал в живописи, помогало понять ему смысл и назначение своей профессии моряка. Так и жили в нём два разных и в то же время таких похожих человека, соперничая, взаимообогащая и дополняя друг друга.
Я вновь рассматриваю последние этюды Куянцева и вспоминаю слова искусствоведа краевой картинной галереи, где хранится около тридцати акварелей Павла Павловича: «Творчество Куянцева как художника-любителя очень оригинально».
Любители… Что это за люди? Не умаляет ли такое определение достоинства их работ? Нет, не умаляет. Существительное «любитель» образовано от глагола «любить», который, в свою очередь, образован от существительного «любовь». Любовь к искусству, любовь к морю, к своей стране, её истории.
Любовь — вот самый точный критерий истинного профессионализма, животворный, неисчерпаемый источник настоящего таланта. И в этом смысле творчество П.П. Куянцева истинно профессионально.
В одну из наших бесед, я задал ему вроде бы и традиционный, но очень важный вопрос: «Пал Палыч, если бы вам сейчас пришлось начинать всё сначала, вы бы…». Он не дал мне закончить мысль. Седой, худощавый, с цепким взглядом мореплавателя и нервными руками живописца, он на миг замер и так же просто, как и всё, что говорил до сих пор, сказал: «Я бы снова выбрал море».
Пётр Осичанский,
Президент Дальневосточной
Ассоциации морских капитанов
Галерея «PORTMAY»
Адрес: 690091, г. Владивосток, ул. Алеутская, 23А
Телефон: +7 (423) 230-2493, 230-2494
URL: www.portmay.ru
График работы: без выходных с 10 до 19, вход бесплатный
Твой образ лёгкий и блистающий
как на ладони я держу
и бабочкой неулетающей
благоговейно дорожу. Владимир Набоков
Русский декабрь, плотно запеленавший окрёстный мир в снега, очень похож на гигантский белый загрунтованный холст, ещё не тронутый ни угольной линией, ни первым мазком кисти, — он ждёт прихода Рождества. И хотя сюжет будущего полотна известен вот уже два тысячелетия — Вифлеемская звезда, бредущие на её путеводный свет волхвы с дарами, соломенные ясли с ребёнком, это произведение всякий раз рождается как в первый раз. И в этом волшебное свойство праздника, его тайна — он действительно всегда случается впервые, потому что это Рождество.
От воловьих ноздрей подымается в воздухе пар,
Млечный путь в небесах наподобье висит полотенца.
И стоят у пещеры Каспар, Мельхиор, Бальтазар,
Из заплечных мешков вынимая дары для Младенца. Светлана Кекова
Вот и Рождественский вернисаж в галерее PORTMAY давно уже стал традиционным, но всякий раз он обретает новые черты, на нём появляются неизвестные ранее темы, персонажи, появляются новые участники. Можно сказать, холст Рождественского вернисажа грунтуется целый год, а в душе художников зреют замыслы, которые и воплощаются затем в этой новогодней выставке. И когда смотришь на уже состоявшуюся экспозицию, всякий раз действительно неожиданную, как новый орнамент в детском калейдоскопе, то она похожа на снежную бабочку, залетевшую в пространство галереи. Словно весь год выставка хранилась в яслях, была куколкой, хризалидой, как говорили в прежние времена, а сейчас превратилась в бабочку и расправила крылья, способные закрыть весь зимний загрунтованный холст нашей жизни. Собственно, этого преображения мы и ждём, на него и надеемся. Да и само чудесное слово «хризалида», звенящее словно звуки старинной музыки и будто инкрустированное драгоценными узорами, образованное от латинского слова chrysallis, которое в свою очередь произошло от греческого chrysos (золото), необычайно подходит и русской зиме и самому празднику — золотая куколка Рождества.
На этот раз в экспозиции представлены произведения более тридцати художников, созданные в самых различных жанрах: здесь и пейзаж, и сюжетные картины, и натюрморты, и абстрактная живопись. Среди участников вернисажа есть авторы, которые впервые выставляются в галерее. Наверное, о них и стоит сказать в первую очередь, к новичкам в галерее PORTMAY отношение особое, можно сказать, нежное. Холсты Александра Селиванова притягивают внимание уже на расстоянии, настолько они цельные и по композиции, и по цветовой гармонии, образ пейзажа или натюрморта не нужно собирать взглядом — он возникает сразу же. В самой манере его живописного письма — тщательной, мягкой, с тонкой проработкой деталей и нюансировкой цвета и вполне реалистической по своим приметам, есть всё же некая метафизическая отстранённость, когда привычный вроде бы ландшафт с полем, деревьями, облаками, луговым озерцом воспринимается как земной пейзаж вообще, красота, преподнесённая нам в своих вечных формах. В этот пейзаж нельзя войти, его можно только созерцать. А две акварели Татьяны Матюхиной с цветами, напоминающие раскрытые крылья бабочки, какие-то изумленно детские по своей фантастичности, когда цветки роз или лилий больше чем вазы, в которых они стоят, но изысканные по рисунку и оттенкам прозрачного цвета воплощают, по моим ощущениям, сам переливающийся сказочный дух Рождества.
Вообще, на этой выставке само собой, словно по мановению магической кисти, появилась красивая серия работ, посвященных цветам, которые, конечно, особенно трогают сердце среди зимы. Здесь хочется сказать о натюрмортах Александра Бондаря, написанных свободно, эмоционально, когда цвет по холсту течёт, а каждый лепесток сияет. Его желтые хризантемы и васильки способны освещать даже январские сумерки. А декоративные холсты Ирины Ненаживиной — «Ирисы» и «Бутон», даже к натюрмортам трудно отнести, скорее, это освещённые вечерними лучами витражи, они излучают свет и поэзию таинственных встреч где-нибудь на побережье Японского моря.
Да можно ли вообще на этой выставке обойтись без волшебства и сказки, превращений и карнавала, без подарков, которые приготовили зелёные ежи на обаятельном графическом листе Лидии Козьминой. Эти странные, но, судя по всему, добрые ёжики принесли на праздник подарки, а какие именно остается секретом — они держат их в зажатых лапках, даже подсмотреть невозможно. Но от этого только радостней, значит, Рождество продолжается, и тайны не все раскрыты.
Рождество под многовековым христианским покровом сохранило и своё народное содержание. И Святки, святые вечера — это главный праздник русской зимы, это колядованье и ряженье, хождение со звездою, гадания, игры с переодеванием, то есть развернувшийся во всю Россию зимний карнавал. В это время «позволено всё, чего в обыденной жизни не позволено», так говорил в своей книге «Месяцеслов» приморский поэт и писатель Юрий Кашук. Картина Юрия Аксёнова так и называется «Карнавал», и как всегда у этого художника, на карнавале у него просто фейерверком расцветает безудержная фантазия. В одном хороводе оказались и фантастические существа с птичьими головами, и окружённые магическим ореолом женщины с узорами боди-арта на груди, и прочие персонажи в самых необычных обличьях и масках.
На этом же маскараде толпятся и уже поддатые поселковые жители Александра Шалагина, и отважные купальщики в крещенской иордани Александра Арсененко, и Буратино с Пьеро Лили Зинатулиной, и экстравагантная гламурная дама Всеволода Мечковского, и золотокудрая, напоминающая огненный цветок богиня Флора Юрия Платонова, и средневековые рыцари Олега Подскочина, замершие в своих печальных доспехах на его полотне «Старое письмо»…
Конечно, у трезвомыслящих, сторонящихся праздника зрителей может возникнуть вопрос: у вас тут, собственно, что — художественная выставка, или послепраздничные галлюцинации? Это Рождественский вернисаж, а значит, как уже говорилось, можно позволить всё, что отмечено художественной индивидуальностью и мастерством, свободным воображением и фантазией, юмором и поэзией. И, конечно же, в экспозиции не обойтись без картин Владимира Погребняка с их откровенной иронией и умной наблюдательностью. Ну вот куда, скажите на милость, тащат три угорелых красных человечка срубленную предпоследнюю ель — на главную площадь страны, на площадь Борцов Революции во Владивостоке?.. А кто под ней будет плясать — эти дамы полусвета в сетчатых чулках с его работы «Батман, ещё батман!»… Впрочем, и они тоже — карнавал есть карнавал.
Ну а проникая в самую сердцевину праздника неминуемо окажешься в мире художественных метафор и абстрактных образов, наделённых между тем живописной красотой и эмоциональной силой. Именно таковы абстрактные работы Валерия Шапранова из его серии «Безграничное число», произведения Геннадия Омельченко и Сергея Дробнохода. Казалось бы, странно, необъяснимо, но вместе с тем и естественно, что именно чистая абстрактная живопись способна принести столь же чистую и необъяснимую эстетическую радость. Можно даже обойтись без слова «эстетическая», просто радость, какую нам доставляет полет бабочки, взмах её абстрактных цветных крыльев. Например, бабочки адмирал (Vanessa atalanta), или боярышницы (aporia crataegi), или даже простой капустницы (pieris brassicae).
Дай бабочкам такие имена,
чтоб цвет их крыл звучаньем был угадан.
Дай зимним пчёлам мёда и вина,
а детям — смирну, золото и ладан. Светлана Кекова
Графические листы, коллажи, объекты, можно, наверное, ещё подобрать какие-то термины, когда речь заходит о произведениях Александра Киряхно, больше всего напоминают диковинных, ещё просто не известных науке бабочек. Именно таковы его работы, представленные на Рождественском вернисаже, хотя сам художник назвал свой триптих «Инфузория туфелька и её игрушка». Эти покрытые таинственными письменами, линиями, пятнами и пришитыми цветными лоскутками листы в сознании каждого зрителя способны раскрыться самым неожиданным образом — они могут быть инфузориями, хризалидами, бабочками, а могут обернуться и женщинами, скрытыми за кружевом ветвей, оконным переплётом, мелькающими в пространстве городских арок. Куда они летят — конечно, за город, прямиком в пейзаж.
Опять же по традиции, почти целиком один из залов отдан пейзажной живописи. «Воспоминание о пленэре» — так называется работа Андрея Обманца, и она, словно заветный ключ, открывает пространство прошедшего пленэра. Как правило, здесь собраны новые работы, привезённые именно с пленэрных путешествий, но есть и прежние, прибережённые как раз к Рождественскому вернисажу. Таковы, например, картины Геннадия Кунгурова: «Зимник», «Покров» и очень владивостокская, даже цвет и фактура снега здесь наши, городские, картина «Зимняя Миллионка».
Вообще, география пейзажей на вернисаже довольно обширна. Сочные, свежие работы Виталия Медведева были написаны на озере Ханка, этюды Маши Холмогоровой — на мысе Песчаном, гуаши Михаила Фролова с берёзовыми рощами, полными лиловых и синих теней, — в Шмаковке, а серия этюдов Евгения Пихтовникова — очень живописных, созданных в его артистичной манере — запечатлела пейзаж Подмосковья и северного Приморья. Центральной России посвящены и картины Николая Большакова, они и написаны в традициях русской пейзажной живописи, столь свойственной этому художнику. Акварели Владимира Олейникова — это окрестности его родного Артёма, как всегда, мастерски выполненные, лиричные, исполненные тонкого настроения.
У Владимира Набокова, писателя, поэта, великого поклонника и знатока бабочек, есть ранний рассказ «Рождество», пронизанный острым, ранящим переживанием этого праздника именно как чуда преображения и рождения для новой жизни. Сюжет незатейлив, как, в общем, незатейливы радость или горе: герой по фамилии Слепцов приезжает в свою деревенскую усадьбу накануне Рождества, чтобы похоронить в семейном склепе умершего сына, совсем ещё отрока, подростка. Онемевший и ослепший от свалившейся беды, в сочельник он заходит в комнату сына, где тот жил летом и страшно увлекался бабочками, и находит там коробку с куколкой индийского шелкопряда, о которой сын всё вспоминал в своем простудном бреду: «Слепцов зажмурился, и на мгновение ему показалось, что до конца понятна, до конца обнажена земная жизнь — горестная до ужаса, унизительно бесцельная, бесплодная, лишённая чудес…» Он заносит эту коробку в натопленный флигель, и там внезапно для героя, в деревенском тепле, из треснувшей куколки на белый свет появляется бабочка, происходит чудо Рождества: «И тогда простёртые крылья, загнутые на концах, тёмно-бархатные, с четырьмя слюдяными оконцами, вздохнули в порыве нежного, восхитительного, почти человеческого счастья». Иисус Христос — это бабочка, именно поэтому к вам непременно придут ежи с подарками. Не гоните их сразу с порога…
Александр Лобычев
Арт-директор галереи «PORTMAY»
Галерея «PORTMAY»
Адрес: 690091, г. Владивосток, ул. Алеутская, 23А
Телефон: +7 (423) 230-2493, 230-2494
URL: www.portmay.ru
График работы: без выходных с 10 до 19, вход бесплатный
Дремала роща, душу спрятав в ивы,
чертили синь прозрачные дожди…
Я был тогда отчаянно счастливый
и ничего не понимал почти. Геннадий Лысенко
Виктор Убираев
Живопись Виктора Убираева обладает удивительным свойством — сколько бы ни прошло времени с момента создания этюда или картины, они оставляют впечатление, словно написаны только что, вот буквально несколько дней, а то и часов назад. Ощущение свежести его пейзажей и натюрмортов настолько сильное, что, кажется, наклонись к холсту, — и ты уловишь этот острый, волнующий запах ещё непросохшей масляной краски, а вместе с ним вдохнёшь холодную соль осеннего побережья, или клейкий дух разогретой весенней листвы на опушке деревенского леса. Может быть, это чувство живого бытия природы в работах автора рождается именно потому, что он, вопреки известному выражению, не заклинает мгновение, чтобы оно остановилось, а стремится запечатлеть на холсте текучий, полный трепетных изменений облик пейзажа.
Сложность этой художественной задачи вообще трудно представить, поскольку только профессиональными навыками и личным творческим опытом здесь не обойтись, хотя наличие того и другого, конечно же, необходимо. А ещё нужна, видимо, душевная сопричастность миру, что открывается перед глазами и сердцем художника. Облака над горой Воробей в Анисимовке не уговоришь, чтобы они замерли, и волну в Сидеми не остановишь — облака будут менять свои летучие очертания, а волна свои бесконечные оттенки, и художнику необходимо и дышать, и работать в едином ритме с природой, чтобы картина обрела собственную жизнь. И когда Виктору Убираеву удаётся найти это общее дыхание с пейзажным мотивом, то можно увидеть и услышать, как с тихим шорохом оседает на камнях пена, оставленная отошедшей волной, как под ветром трутся о бересту берёз юные соцветья сирени, как земля после дождя наливается влажным лиловым цветом…
Виктор Убираев — художник пленэра, то есть он не просто вот уже десятилетия регулярно выезжает с этюдником в свои любимые уголки Приморья в любое время года, а находится на пленэре всегда, даже когда вроде бы живет в городе и его можно застать в мастерской. Анисимовка с её речкой, околицами и смотрящими друг на друга горами Воробей и Фалаза, Сидеми с островом Кроличий и маяком, побережье и окрестности Андреевки, а в последние годы ещё и бухты Морского заповедника — вот, пожалуй, истинный дом автора, родина его живописи.
В мастерскую Виктор всякий раз (если, конечно, внезапный тайфун не помешает) возвращается с грузом начатых и завершённых работ, а главное, наполненный образами приморской природы в такой степени, что порой замысел очередного пейзажа и рождается, и воплощается уже в мастерской, без каких-либо предварительных натурных этюдов и набросков. И, наверное, нельзя точно сказать, в какой степени в этом творческом процессе участвует цепкая память художника, хранящая детали прибрежного или таёжного ландшафта, а в какой его воображение. Мне думается, что живопись Виктора Убираева сегодня — это единый сплав реальности и художественной фантазии, которая, не искажая конкретный пейзажный мотив, выражается именно в лирической взволнованности его картин, в их эмоциональной насыщенности. Природа и художник в этом случае счастливые соавторы, свободные в своей собственной жизни и творчестве, но понимающие друг друга с одного взгляда, с первой капли дождя.
В восьмидесятые годы художник много сил отдавал книжной графике, что стало отдельной главой в его творчестве, и в ряду других книг в 1984 году вышел оформленный им посмертный сборник поэта Геннадия Лысенко «Меж этим и тем сентябрем». В жизни автор крепко дружил с художниками, а в своей поэзии стал, может быть, самым выразительным живописцем приморской природы, способным передавать её тончайшие приметы. Конечно, всякое эстетическое восприятие вещь очень индивидуальная, но для меня и Лысенко, и Убираев — художники во многом одной породы, их сближает умение почувствовать, увидеть и передать саму душу изменчивого Приморья, нежностью, но и непредсказуемостью характера похожего на женщину, способную влюбить в себя навсегда:
Как буйствует поздняя зелень,
как светится вечная синь,
арбузы ещё не поспели,
ещё не завяла полынь.
Но дымка становится сизой.
И женственней день ото дня
капризы погоды, сюрпризы.
Всё это волнует меня.
Буквально по каждому холсту художника можно увидеть, насколько всё это волнует его. Туманы и перламутровые дожди на побережье, долгая осень, напоминающая припозднившееся лето, «когда летит зелёный лист с оранжевыми заодно», сияющая чистым и звонким солнцем таёжная зима, розоватый медленный воздух ранней весны, — всё это становится в самом прямом смысле содержанием произведений художника. Не ландшафт как таковой, а настроение времени года или дня, не белый домик в окружении берёз на фоне осеннего леса, а тёплый медовый свет приморского октября, дарящий необъяснимое чувство благодати.
Произведения Виктора Убираева, собранные на его персональной выставке «Ожидание радуги» в галерее PORTMAY, пожалуй, можно назвать лирическим дневником живописца, где личность автора ничуть не заслоняет мира, а существует в согласии с ним. И тогда даже приморский ветер способен обернуться персонажем, едва ли не главным участником пейзажа. Вообще, творчество художника за многие годы пленэра так насытилось морским и таёжным воздухом Приморья, что появляется чувство, будто именно воздух является автором работ, настолько легки и светоносны касания кисти, отправляющие в путь облака, бросающие свет на серебряные дождевые зеркала среди цветущего поля ирисов, растворяющие солнце в морозной февральской дымке.
Реалистическое в своей основе искусство Виктора Убираева вместе с тем лишено какой-либо догматичности и следования раз и навсегда разученным приемам. В его живописи, самой манере письма и творческом мировоззрении, как мне видится, соединились разные тенденции. И главные из них — это русская пейзажная школа с её одухотворенностью и поэзией чувств, французский импрессионизм с его вниманием к световоздушной среде пейзажа, и приморская художественная традиция, создававшая в прошлом веке собственный живописный язык для дальневосточного пейзажа. Но все эти составляющие можно обнаружить, только сделав некоторое отвлеченное теоретическое усилие, потому что картины художника помимо того, что обладают художественной индивидуальностью, мгновенно узнаваемы, излучают ещё и обаяние естественности, непреднамеренности, так случается дождик или расцветает приморский багульник. Но вся эта изящная лёгкость письма, и, казалось бы, безыскусность, органичность найденного мотива и композиции, рождены долгими годами пленэра, годами вживания в ландшафт и круговорот приморской природы.
В работах Убираева царят свет и цвет Южного Приморья — пятнашки солнца и тени, мгновенная смена облаков, ветра, освещения, когда меняется качество света и состав воздуха. А вместе с тем переливается и сама эмоциональная атмосфера пейзажа, и художник вдруг оказывается внутри этой струящейся, музыкальной красоты бытия. Он и натюрморты пишет так, словно перед ним не срезанные, обречённые на увядание цветы, а наоборот, расцветающие заросли ирисов, калужниц и маков — они расправляют стебли и лепестки, шелестят и вздыхают, играют отблесками солнечных лучей и прямо на глазах меняют своё расположение в букете.
Художник, похоже, никогда не подступает к холсту с заранее подготовленным планом действий — всё решает состояние пейзажа и душевное настроение самого автора. Может быть, именно поэтому в живописи Убираева много импровизации, в том числе в самой манере письма: она может быть и более традиционной, сдержанной и тщательной в проработке деталей, и более экспрессивной, порывистой, этюдной. Например, именно зимние работы у него зачастую представляют собой настоящую метель густых, фактурных мазков, где художник, используя возможности белого, порой использует и просто загрунтованных холст. А морские пейзажи, как это часто бывает в дни прозрачной осени, приобретают глубину, оптическую чёткость прибрежных скал и горизонта. А есть среди произведений этой выставки и такие, где художник начинает буквально выкладывать цветной мозаикой сверкающую живописную поверхность холста, как это происходит в его пленэрных натюрмортах с рыбой.
Геннадий Лысенко однажды написал: «Свежей каплей чистейшей воды / смотрит день из оконной оправы; / забываю, как пахнут цветы / и примятые влагою травы». И если вы среди серой круговерти дней вдруг поймёте, что теряете живое восприятие природы, времён года, то картины художника помогут вам сделать шаг к возвращению в мир, где всегда есть весна и осень, поздняя листва и первый снег, и счастье за просто так…
Александр Лобычев
Арт-директор галереи «PORTMAY»
Галерея «PORTMAY»
Адрес: 690091, г. Владивосток, ул. Алеутская, 23А
Телефон: +7 (423) 230-2493, 230-2494
URL: www.portmay.ru
График работы: без выходных с 10 до 19, вход бесплатный
Я добрый, красивый, хороший
и мудрый, как будто змея.
Я женщину в небо подбросил —
и женщина стала моя.
Александр Ерёменко
Конечно, если вспомнить известную присказку, что хорошей женщины никогда не бывает много, то можно сказать, что эротического искусства тоже никогда не бывает в избытке. Но, глядя на цунами порнографического гламура, затопившего телевизионный экран, Интернет, глянцевые страницы журналов, рекламу всевозможного вида, поневоле задумаешься: может, табу, которым государство, церковь, общество в целом веками сковывали эротическое искусство, словно поясом верности нежные места средневековых куртуазных дам, имело смысл?.. Категоричного и однозначного ответа, наверное, и быть не может, хотя сегодня ясно: когда снимается официальное табу, у эротического искусства тут же появляются новые враги — это, прежде всего, порнография как таковая и плотно прилегающий к ней гламур. Эти сиамские близнецы пошлости, бездарности, чувственной тупости и эстетической глухоты всё время пытаются опять загнать в подполье поистине народное, радостное, весёлое и свободное искусство эротики. Как насмотришься пластмассовой смертной тоски в элитарных изданиях, фильмах, галереях, где бесполая имитация любви преподносится как эксклюзивная эротика, то и вспомнишь что-нибудь живое и общедоступное из детства: «В городе Калязине / Нас девчата сглазили. / Если бы не сглазили, / Мы бы с них не слазили».
Понятно, что было бы смешно даже пытаться втиснуть вселенную Эроса в какие-либо строгие толкования или формулировки. Но всё-таки главное, пожалуй, заключается вот в чём, и тут уж без пафоса не обойтись: эротическое искусство — это свобода и жизнь, ненависть к эротике с одной стороны, и порнография с другой — это насилие и смерть. В общем, как сказал Че Гевара: эротика или смерть! Любовь и эротическое искусство воистину творят земной свет, способный достичь космоса. Ведь и фаллос, столь крепко укоренённый в земном, в своём творческом состоянии смотрит в небо. Ну а всякие попытки очистить эротическое искусство от чувственности, или, наоборот, лишить духовного начала, просто уничтожают его. Оно, как и во все времена, живёт только в единении земного и небесного, в слиянии инь и ян. Как об этом и написал замечательный поэт и писатель Юз Алешковский в своих стихах под псевдонимом Юз-Фу: «Пусть династию Сунь / сменяет династия Вынь — / лишь бы счастлив был Ян, / лишь бы кончила Инь…» И вот эта вертикаль Эроса, как мне видится, заслуживает сегодня в нашем родном отечестве гораздо большего внимания и поддержки, чем вертикаль власти. Власть, как заведено, преходяща, она неизбежно падет, а Эрос хоть и вечен, но ждёт заботы, внимания и искусства. На этом с лозунгами пока и закончим.
Эротический образ в искусстве требует от художника всего профессионализма и всего душевного и чувственного опыта, причём самого потаённого, то есть он должен решиться на полный выплеск творческой энергии и предельную искренность. Афористичный и остроумный писатель Виктор Шкловский ещё в тридцатых годах прошлого века заметил по этому поводу: «Ведь нельзя же так: одни в искусстве проливают кровь и семя. Другие мочатся. Приёмка по весу». Пусть даже эта искренность и примет вдруг самые непривычные, самые странные или абсурдные формы. Творческую удачу и скорое понимание зрителей на этом пути никто, понятное дело, не гарантирует. Зато безвкусица и фальшь проявляются неизбежно, и никакой салонной пудрой этого не скрыть. Художника, который красиво проходит по лезвию эротического искусства, не оступаясь ни в пошлость, ни в банальность, ни в снобизм, ведёт особый дар, врожденная эстетическая интуиция, свободное воображение, чувство юмора, наконец. Без приправы иронии, озорства и даже народной похабщины, конечно, может обойтись то или иное произведение, но невозможна эстетика эротического искусства в целом.
Эротическое искусство Приморья в советское время, как и везде на просторах нашей любвеобильной, но запертой в казармы родины, не сказать, чтобы свободно дышало, но существовало, таясь по мастерским, в домашних собраниях и прочих укромных местах, куда бы не достал взгляд партийных властей и прочих надзирателей. Пожалуй, только Виктор Фёдоров, творец собственного океана и своих мифических купальщиц, всегда оставался верен древнему эротическому зову искусства. Но ведь его работы практически и не попадали на выставки, вечно их заворачивали за так называемый формализм и любовь к странным женщинам. Вот почему только в конце прошлого века и начале нынешнего отдельные эротические работы, а затем и выставки стали изредка экспонироваться в галереях Владивостока, внося радостное оживление в привычный ландшафт приморского искусства. И в этом ландшафте знаменитая работа Юрия Волкова «Девчата с Шикотана», растиражированная в советских журналах, была, пожалуй, самым эротичным приветом с Дальнего Востока. Простонародные бёдра, прикрытые рабочими юбками, и открытые с ямочками коленки, между прочим, действительно завораживали зрителей и привлекли на Курильские острова немало юных искателей любовных приключений. Времена в своём роде, конечно, стояли замечательные — достаточно невинного, легчайшего эротического намёка, — и это уже повергало в священный трепет. Так что, получается, и в табу есть своя несомненная польза.
Выставка эротического искусства «Не шей ты мне, матушка, красный сарафан» в галерее PORTMAY уже своим названием многим обязана Рюрику Тушкину, в творчестве которого ярко и своеобразно соединились и народный юмор, и эстетика карнавала, и авангардное искусство прошлого века. И всё это переплавилось в душе художника — умной, нежной и печальной, когда он мог одновременно видеть и смешные стороны жизни, и её темные глубины, и её красоту и поэзию. Каждое из его произведений, представленных в экспозиции, могло бы стать символом этой выставки. Например, работа «Воспоминание о Самаре», где экстравагантная дама в чём мать родила, некрасивая, но поразительно притягательная в своей простодушной наготе и открытости миру, сидит посреди русской зимы на стуле и наигрывает на баяне. И уж тем более выражает сам дух экспозиции работа «Двойной портрет» — эмоциональная, выдержанная в коричневато-красных тонах, просто раскалённая внезапным ударом любви и страсти, который поразил двух обнявших влюбленных, пронзил и соединил красной рыбой на веки вечные.
Каким-то внутренним светом наивной поэзии близки работам Тушкина холсты Юрия Аксёнова, порой удивляющие довольно раскованной фантазией, если не сказать откровенностью. Его «Небесные цветы», что расцвели над двумя обессиленными любовниками, наверное, наблюдали в своей жизни многие, но как превратить это невыразимое ощущение любовного полёта в зримый образ? Да, например, именно так, как это и сделал художник, сгустив чувства и колорит в цветы небесного фейерверка, который распустился то ли в ночном небе, то ли в голове этих двоих пленников страсти, то ли во всей вселенной. Ну а уж над его картиной «Ах, зачем эта ночь так была хороша…» — вообще хочется плакать светлыми слезами раскаяния и умиления, глядя на эту дымчато-лиловую вечернюю девушку с забытым одуванчиком в руке, ушедшую в свои девичьи, точнее, уже женские мысли.
Примечательно, что стоит народному мотиву, сюжету, просто анекдоту или, что называется, случаю из жизни овладеть сознанием художника, как у него тотчас просыпаются воображение и фантазия, оживает чувство юмора и, как это ни странно на первый взгляд, появляется подлинный лиризм. Все эти приметы вообще отличают народное искусство, будь это «Заветные сказки» Афанасьева, эротический лубок, или частушки «с картинками». Вот и Владимиру Погребняку удалось обрести индивидуальную манеру письма, создать мир, вроде бы полный незатейливой действительности, и в то же время преображённый в народную сказку — анекдотичную, весёлую и очень человечную. Художник не возвышает своих героев, не унижает, а смотрит на них как добрый и мудрый клоун. Все его мартовские коты, крутящиеся колесом женщины, красотки, надевающие на пляж чулки в сеточку, — это всё персонажи нашего общего русского цирка. Нам сюда ещё в детстве билет всучили, так что нечего нос воротить, надо его обживать и очеловечивать.
Собственно, этим же самым занимается и Александр Арсененко в своей небольшой серии работ «Приключения резиновой женщины» — он превращает сексуальные нелепости, слабости, тайные абсурдные склонности современного человека в забавную сказку, в которой много смешного, но и немало щемящей жалости. По крайней мере, в героине его работ, которую судьба кидает то в объятия совершающего побег заключенного, то в судорожные руки тонущего матроса, обаяния не меньше, чем в Мальвине, подруге деревянного плейбоя Буратино. Ещё неизвестно наверняка, кто резиновый, а кто деревянный.
Цирк, а точнее, бестиарий Всеволода Мечковского, художника давно и безвозвратно нырнувшего в сексуальное бессознательное, конечно, будет пожёстче. Художник, как и хирург, порой делает надрезы в самых болезненных местах, но это опять же с целью облегчить страдания. Он проникает в такие запретные области сексуальных переживаний, чувств и образов, куда не всякий осмелится заглянуть. А заглянуть нужно, потому что сексуальное подполье порождает, как известно, чудовищ, которые при свете эротического искусства быстро испускают дух. В этом смысле о многом говорят такие его работы как «Гарпия», «Женщина-дракон»… Да и «Плечевая» — в конце концов, кто-то же должен оставить в искусстве образ этих многострадальных женщин-тружениц наших дорог. Всеволод в этом случае поступает как истинный гуманист, наследник художников-передвижников. Ну какой гламурный художник обратиться к образу плечевой, что вы!
Надо сказать, что эта экспозиция эротического искусства радует не просто разнообразием, но и обилием именно сюжетных произведений. Пожалуй, даже на предыдущей выставке «Русская мандала», сюжетов было поменьше. Дело в том, что современные выставки довольно скудны по жанрам, как правило, зрителям предлагают пейзаж в разных вариантах — морской, городской, деревенский, натюрморт, реже просто портреты, а тематическая, сюжетная картина, в общем, редкость. Надеюсь, что и у самих зрителей после этой экспозиции чуть изменится видение и понимание эротического искусства, потому что под эротикой публика чаще всего подразумевает лишь банальную обнажёнку, как говорят художники, да ещё с этакой тошнотворной салонной лакировкой.
Эротический мир поистине необъятен в своих темах и сюжетах, был бы талант и желание увидеть его хотя бы и в повседневной жизни. У Анны Щёголевой всё это есть, о чем и говорят её полотна «На пляже» и «Он, она и утренний кофе». Ходишь, наблюдаешь всю эту привычную обыденность тысячу раз, а потом художник берёт эпизод, который просто рядом, и создаёт произведение — реальное, с умом и юмором, с героями, на которых пялишься как в первый раз, настолько они интересны. Эта парочка на пляже, связанная воздушным, но явным сексуальным контактом, что и подтверждают выразительные детали, подмеченные автором; эти персонажи античных вакханалий, принявшие облик каких-нибудь боцмана Лехи и подружки его Ленки, — вот он, живой эротический мир наших дней. Так что неправ был Николай Васильевич Гоголь, вовсе и не скучно жить на этом свете, господа! По крайней мере, когда есть под рукой он/она и утренний кофе.
Евгений Макеев, всегда настроенный на ироничную выдумку, на парадоксальную игру со своими героями, в которых сквозь современные черты просматриваются фигуры библейских персонажей, со временем всё больше и больше концентрируется на вечных сюжетах Божественной комедии, по сценарию которой, собственно, и разыгрывается вся наша жизнь. Осыпается многокрасочное убранство мира, сметается великолепная шелуха деталей — и остаются на сцене он, она, стул, ложе любви, оно же — неотвратимое узилище пытки, и просто свет — направленный на персонажей, словно луч рампы, вполне безжалостный к участникам всей этой мистерии. В столь аскетичном интерьере и развивается действие его триптиха «Антропология», где всего три акта — вечер, ночь, утро. История любви, сжатая до символа, в триптихе художника приобретает черты ритуала, напоминающего путешествие по дантовским кругам ада, способным как вознести человека к свету, так и опустить в бездну, где и тьма может ослепить.
Таинственной и тревожной атмосферой мифа наполнены и картины Олега Подскочина. Три его работы, представленные на выставке, весьма сложные по своим жанровым признакам, можно с полным правом назвать и вольными историческими легендами, и романтическими балладами с готическим оттенком, и опытами эротического сюрреализма. Суть не в определениях, каждое их которых можно и принять, и отвергнуть, а в том, что его произведения — это сюжетные истории, захватывающие одновременно и напряжением изображенного события, и эмоциональной, пластичной живописью, сознательно и красиво использующей приёмы старых мастеров. Сколь ни набило оскомину вездесущее словечко постмодернизм, но к творчеству Подскочина оно вполне применимо. Его полотно «Лукреция: эпизод из римской истории», решённое художником словно мизансцена классической трагедии, воскрешает известную легенду о знатной римлянке Лукреции, которая стала символом целомудрия и верности. Обесчещенная в отсутствие мужа одним из римских военачальников, она вызывает супруга из похода, рассказывает ему о своей беде и убивает себя кинжалом.
В наши времена, когда все избегают художественного пафоса, страшась показаться смешными и старомодными, Подскочин уверенно задаёт высокий драматический тон в своих картинах, хотя иронии он тоже не чужд, — и они быстро ломают всякое предубеждение. Его холст «Амбарные ключи» — это же просто лабиринт сюжетных ходов, по которым может развиваться история этой женщины, стоящей у средневекового окна с таким гордым и властным выражением лица, что становится ясно — она решилась на крайний поступок, скорее всего, кровавый. И ключи, ключи играют здесь свою роковую роль. Кто станет жертвой — муж, любовник, или соперница, неизвестно. Но ужасная и высокая трагедия неминуемо произойдет. Может быть, она будет вариантом трагедии леди Макбет, о которой писал Владислав Ходасевич: «Леди долго руки мыла, / Леди крепко руки терла. / Эта леди не забыла / Окровавленного горла».
Ну а «Нянечка» — этот сексуальный кошмар, вытащенный из детских мучительных снов и комплексов, это воплощение похотливой алчности, — предмет для отдельного разговора. Здесь можно вспомнить бездну персонажей — от реальных нянечек советских детсадов и интернатов до Маркиза де Сада и Зигмунда Фрейда. Пожалуй, только одна работа из экспозиции по своему жутковатому и изысканному эротическому антуражу перекликается с «Нянечкой» — холст «Её клоун» Лили Зинатулиной. Эта опасная женщина в маске, с руками, перетянутыми кожаными ремешками, с острой, как кончик лезвия, грудью, разложившая на столе перед собой китайские палочки для еды и разрезанный гранат, таит в себе тайну, прикосновение к которой не известно чем закончится. Похоже, беззаботной любви тут не предвидится.
Путешествие по выставке эротического искусства действительно напоминает очарованное блуждание в лабиринте, где странника поджидают самые крутые повороты эротической темы, которая, конечно, больше чем тема. Прибрежная любовь, если воспользоваться названием работы Виктора Серова, принимает в произведениях почти тридцати художников разнообразные формы — реалистические, сказочные, фантастические, сюрреалистические, абстрактные. Это если говорить о стилях и направлениях представленных работ, а сами они могут быть и смешными, и восторженными, и нежными, и просто страшными. В общем, всё, как и в реальности, которая наполовину состоит из придуманных нами снов и зеркальных отражений. Ну а поскольку лабиринт границ не имеет, то графический лист Лидии Козьминой приведёт вас прямиком на каналы Джоу Джуана, китайской Венеции. Обратите внимание, вон там, в открытом окошке, видна влюбленная парочка: утомленная женщина и мандарин за её бедром, сочиняющий утренние стихи: «Прошла гроза, умолкнул гром на время, до поры. / Пролились облака дождём с Нефритовой горы. / Почти без сил, едва дыша (чему я очень рад), / Встает подруга не спеша, чтобы надеть халат». Скорее всего этого мандарина зовут Тун Хай.
Вот кончиками пальцев ощущаю, что, следуя традиции и отвечая ожиданиям публики, нужно бы что-нибудь сказать о поэтическом образе женщины, о том, что эротическое искусство воспевает там, что ли, чего-то… Но не стану я повторять эти унылые банальности, а открою лучше женщинам древний русский заговор на удержание вертикали Эроса, уверен, в нём больше поэзии и толку, в том числе и для искусства. И простите за точность народных выражений — из заговора слов не выбросишь, волшебство исчезнет: «А по моему слову после того, чтоб у раба Божьего имя рек хуй до молодой жены стоял неколебимо, и крепко, и яро, як тот камень на его немощах и болестях. А не будет стояти — то камень тот треснет и откинется, и все немощи и болести назад возвернутся, бо хуй стояч тому камени и ключ, и замок, и закрепка. А на хуй стояч злое око и злой наговор — прячь от них к молодой жене в полое место, бо там они на него силу не имут. Нет моим словам ни недоговора, ни переговора; будь ты, мой приговор, крепче камня и железа».
Александр Лобычев
Арт-директор галереи «PORTMAY»
Галерея «PORTMAY»
Адрес: 690091, г. Владивосток, ул. Алеутская, 23А
Телефон: +7 (423) 230-2493, 230-2494
URL: www.portmay.ru
График работы: без выходных с 10 до 19, вход бесплатный
Сегодня можно с полным правом утверждать, что изобразительное искусство одно из самых заметных и ярких явлений в культурной жизни Владивостока и края. Сообщество художников, несмотря ни на какие социальные катаклизмы конца двадцатого и начала нового века, не утратило творческой энергии, способности и воли к развитию. Художники Приморья не только сохраняют драгоценные качества русской художественной традиции, но и всё интересней работают на поле современного искусства.
Галерея PORTMAY заявила о себе в начале 2005 года выставкой «Шествие с Востока», где были представлены работы семи художников старшего поколения, совершивших прорыв через кордоны официального, жёстко регламентированного и в идеологическом, и в эстетическом смысле искусства в пространство мировой художественной жизни. И вот уже идёт седьмой год творческой галерейной работы, которая сразу же была направлена на широкий охват современного искусства Дальнего Востока — от традиционного реализма в его советском варианте до модернизма, коллажа, поп-арта, чистой абстракции и фотографии. Критерий отбора авторов и произведений за всё время работы галереи был один — творческая индивидуальность художников, своеобразие их живописной или графической манеры, уровень профессионального мастерства.
И сегодняшний летний вернисаж «И творчество, и чудотворство», собранный в основном из работ галерейного фонда, думается, можно назвать пусть и небольшой, но антологией приморского искусства, где собраны не только отдельные произведения крупных художников, но и представлены художественные направления конца прошлого века и начала нынешнего. Пожалуй, замечательным приглашением этой выставки, открытой дверью в его пространство может служить радостная, полная воздуха и света картина Владимира Погребняка «Свежий ветер», где очарованные дети летят на велосипедах в розовом сиянии детства. Летний вернисаж — это увлекательное путешествие для новых зрителей, приятная встреча для давних знатоков и ценителей и богатый выбор для коллекционеров и собирателей дальневосточного искусства.
И в первую очередь нужно сказать о легендарной Шикотанской группе, которой в своё время была посвящена выставка «Острова». Во второй половине 20 века шикотанцы прямом смысле открыли для всей страны и Дальний Восток, и его молодое искусство. Тихоокеанские берега, таёжные сопки, океан, сверкавшие в работах шикотанцев свободным цветом, манили духом живой романтики, новыми географическими и творческими горизонтами. В экспозиции вернисажа представлены работы основателей Шикотанского движения, — Владимира Рачёва, Юрия Волкова и Евгения Коржа. Сегодня их лучшие картины, в основном уже рассеянные по российским и зарубежным музеям, галереям и собраниям, приобретают статус классики, а представленные работы, — одни из последних раритетов, ждущие просвещённого и внимательного взгляда коллекционеров.
Творчество шикотанцев стало свежей приморской ветвью на дереве реалистического дальневосточного искусства, но традиция живет в живописи и других художников, чьи работы можно увидеть на выставке. Причём каждый из них, будь это уссурийский художник Юрий Галютин, с его мастерским летним пейзажем «Андреевка», или Анна Щёголева, выразительно передающая сам морской дух острова Попова, — всё это авторы, обладающие собственным творческим лицом. И уж тем более это относиться к таким живописцам, как Ким Коваль, виртуозно владевший живым, насыщенным мазком, каким вылеплены, например, его работы «Весна», «Перед грозой» и «Цветы на жёлтом», или Иван Ионченков, всякий раз находивший свою манеру письма для пейзажей Дальнего Востока, Средней Азии или древних соборов Золотого кольца России.
Летнее, августовское настроение вернисажа хорошо передают цветы и натюрморты Александра Бондаря, написанные воздушной, трепетной кистью прирождённого живописца. В них словно сконцентрировалась вся роскошь красок позднего лета. И, конечно, особого внимания заслуживают блистательные полотна одного из патриархов приморского искусства Вениамина Гончаренко. Здесь и его городские пейзажи с бухтой Золотой Рог, и сверкающие каждым драгоценным мазком натюрморты. Работы этих художников всегда узнаваемы и впечатляющи по своим живописным качествам. И в любой экспозиции, в любом интерьере они будут сохранять непреходящую культурную ценность, художественную оригинальность и красоту.
Глубоким погружением в историю модерна и авангарда предстают произведения Геннадия Омельченко, всегда неожиданные, изобретательные в плане композиции и цветового решения, и работы Рюрика Тушкина, остроумного фантазёра и мудрого волшебника.
Но большую часть выставки составили произведения, которые, пожалуй, будет уместно обозначить как современное искусство, поскольку по своим художественным приметам они всегда шире реализма и какого-либо другого узкого искусствоведческого определения. И в этом их особое эстетическое своеобразие. Полотна Владимира Ганина «Долгое путешествие» и «После концерта» могут служить образцами творчества этого художника. Его живопись — это выразительно сконструированный и по смысловому содержанию, и по колориту коллаж с элементами поп-арта, своего рода дневник путешествий художника по разным странам и культурам.
А вот картины Владимира Старовойтова, Евгения Макеева, Екатерины Архиповой, Лидии Козьминой, Евгения Ткаченко, Ирины Ненаживиной, Валентины Арзамазовой, того же Владимира Погребняка в силу своего необычного содержания, фантастичности персонажей и предметов, насыщенности мифическими и культурными ассоциациями и мотивами, наконец, художественными открытиями прошлого века, — это игра воображения и постмодернистских стилей. В их работах можно увидеть и классические темы эпохи Возрождения, и палитру великих постимпрессионистов, и поэзию сюрреализма, и даже преображённый народный лубок. И все это действительный облик современного дальневосточного искусства.
И в этом смысле работы авторов из других городов удачно ложатся в контекст выставки. «Продавец рыбок» художника из Хабаровска Геннадия Арапова оставляет нежное чувство не только своим сюжетом, запечатлевшим мальчика, торгующего аквариумными рыбками, но и прозрачным, светящимся колоритом. Константин Кузьминых из Магадана — один из самых известных дальневосточных художников, и его картины «Светлый день», «В мастерской» представляют нам автора, владеющего редким живописным мастерством, который способен только на тонах и полутонах белого или сиреневого создать цельное, изысканное полотно. А эмблемой, знаком вернисажа «И творчество, и чудотворство» вполне может служить графический лист знаменитого московского художника Сергея Семёнова из его книги «Краткий курс изобразительного искусства для любителей этого самого. Самоучитель». В его удивительном по мастерству рисунке пирующего древнегреческого бога Вакха воедино слились традиция и современность.
Произведения более двадцати участников летнего вернисажа убедительно свидетельствуют не только о том, что русская художественная традиция на Дальнем Востоке имеет достойных продолжателей, полна творческих сил и возможностей, но и том, что приморское искусство изменяется вместе со временем, обогащаясь и западным мировым опытом, и наследием восточной культуры. Современные художники расширяют границы зрительского восприятия, ломают закосневшие эстетические стереотипы, являют нам всё ошеломительное разнообразие окружающего нас мира, открывают пространство души современного человека. И, пожалуй, наиболее глубоко суть этой выставки выражает строчка Бориса Пастернака из его стихотворения «Август», ставшая названием вернисажа: «Прощай, размах крыла расправленный, / Полёта вольное упорство, / И образ мира, в слове явленный, / И творчество, и чудотворство».
Александр Лобычев
Арт-директор галереи «PORTMAY»
Галерея «PORTMAY»
Адрес: 690091, г. Владивосток, ул. Алеутская, 23А
Телефон: +7 (423) 230-2493, 230-2494
URL: www.portmay.ru
График работы: без выходных с 10 до 19, вход бесплатный
Начинать надо с неба (а значит, с птицы),
продолжать бы — морем (выходит, рыбой),
а иначе в чём бы мы отразиться
(а ещё — повториться) тогда смогли бы… Анатолий Кобенков
Александр Шалагин
«Я бы хотел(а) в этом мире жить…», — эта искренняя и естественная, как выдох, фраза, что порой встречается в книге отзывов на галерейных выставках, радует, конечно, и художников, и галеристов. Действительно, оценка хоть и бесхитростная, но дорогая, потому что касается, может быть, самого сокровенного вопроса искусства — для чего, собственно, оно существует?.. Ответить можно с той же наивностью, с какой звучит и сам вопрос, что и делают благодарные зрители: ну хотя бы для того, чтобы там можно было жить. Живопись и графика открывают нам возможность иной жизни, иного пространства, иного пейзажа, по которым мы тоскуем, часто даже не осознавая этого. Назовем это ностальгией по стране, которую от нас спрятали — у каждого в детстве была, а потом исчезла. Так же мы готовы жить в каком-нибудь русском романсе, едва его музыка царапнет по сердцу, или в стихотворении, к примеру, иркутского поэта Анатолия Кобенкова, земляка автора этой выставки: «В той области — за тридевять морей — / нас головокруженьем угощали / малиновый лопух, седой пырей / и — в красных венах — изумрудный щавель. / В той области, куда впускали за / царапины, болячки, синячища / нам пауки таращили глаза / и стрекоза таращила глазища…»
Графические произведения Александра Шалагина открывают нам мир, в котором действительно хочется жить, хотя он, в общем, ничем вроде бы особенным и не отличается от привычной нам приморской действительности. Тот же ландшафт морского города, Находки, где живет художник, дворики с местными компаниями и устоявшимся бытом, окна с подвешенной камбалой, улочки приморских деревень с банями, огородами и развешенным бельем, побережье с чайками, морским мусором и открытым горизонтом… Ну разве что в этом мире художника случаются иногда «происшествия местного масштаба», как со скромной иронией определяет свои сюжеты сам автор в названии одной из работ. Хотя справедливей было бы назвать его графику чудесами местного масштаба, имея в виду, что местность эта взята живьём из действительности, но преображена взглядом автора, его мастерством и влюбчивой памятью детства. Уже упомянутый поэт писал об этом так: «Там говорили, что жизнь — «что дышло», / а вместо «срам» говорили «страм», / и в каждой избе был коврик вышит: / над речкой храм, да и в речке храм. / Там пели мало, грустили множко, / случались смерти, гудела пьянь. / Там на окошках сидели кошки / и голубая цвела герань».
Первая персональная выставка Александра Шалагина во Владивостоке, в галерее PORTMAY, — это счастливое подтверждение того, что традиционное искусство графики, сильно потесненное в последние десятилетия не столько живописью, сколько фотографией, компьютерной продукцией, а также разными жанрами актуального искусства, в талантливых руках не только сохраняет своё художественное своеобразие, но и открывает новые возможности. Художник не просто привлекает самые разнообразные графические техники — акварель, тушь, цветные чернила, акрил, пастель, воскографию, гравюру на пластике, тонко чувствуя и используя их особенности, но и создает собственные, когда ему это необходимо для воплощения замысла. Он экспериментирует, часто работает в смешанной технике, добиваясь необходимой ему цветовой тональности листа, его фактуры, пространственного решения и точности рисунка. И когда все эти, казалось бы, сугубо профессиональные, технические проблемы подчиняются замыслу и воле автора, появляется на свет чудесное графическое произведение: полный зимней тишины и мягкого деревенского сумрака лист «Вечерний снег», созданный всего лишь с помощью тонированной бумаги и белил; возникающая прямо на наших глазах из размывов туши мифическая узорчатая «Ящерица». Или выполненная в смешанной технике «Зелёная жемчужина», что мерцает в неизвестных глубинах Японского моря, а уж как её смог увидеть художник, это известно только ему.
Конечно, сам волшебный момент преображения листа, графической техники и замысла в художественный образ, произведение, неуловим и трудно поддается сколько-нибудь внятному объяснению: вот линия, штрих, вот цветное пятно, вот нетронутая белизна бумаги — и вот уже в полночное окно вплывает рыба-луна, переливаясь сгустком звездного света, и глаз от нее оторвать невозможно. Но можно проследить профессиональные корни графического искусства Александра Шалагина. Дело в том, что в семидесятых годах прошлого века он четыре курса проучился в Иркутском художественном училище, перед тем как перевёлся во Владивосток и здесь защитил диплом. А в Иркутске в семидесятые-восьмидесятые годы образовалась сильная школа графики. Тогда имена таких художников, как Александр Муравьев, Анатолий Аносов, Александр Шипицин, были хорошо известны в стране, собственно, они и стали первыми учителями автора. Они показали, насколько художественно значимым и самодостаточным может быть искусство графики, которому доступен широкий творческий и жанровый диапазон. От станковых эпических произведений и книжной графики до чистой лирики, от сюжетных работ, рассказывающих о событиях и персонажах, до портрета, пейзажа и натюрморта.
Творчество Александра Шалагина, следуя этой плодотворной традиции, развивается в разных направлениях. Есть выразительные работы эпического плана, например, его цикл «Биография Находки», выполненный в коричневатых, словно патина времени, тонах, где автор воссоздает историю своего города. Есть замечательная, можно сказать, автобиографическая серия «Прошедший день», в которой автор с улыбкой, чуть стеснительно, что ли, оглядывается на вполне обычную жизнь персонажа, то есть себя самого. И эта история прошедшего дня, светлого и прозрачного, превращается, по сути, в портрет семьи на фоне города — любимого, знакомого до деталей, но вместе с тем полного неожиданной поэзии, что скрыта именно в повседневности. Есть натюрморты с вещами проще некуда — рюмка, трубка, селедка, колёсики лука, с которыми знакомишься будто впервые, настолько они исполнены внутренней, вполне возможно, что и духовной жизни. И закусывать-то после этого хочется не так себе, а со значением, с осознанием смысла бытия. Вообще, Александру Шалагину удается превращать обыденность, которую в слепой суете и не замечаешь, в пространство, где обитают удивительно обаятельные герои, звери, птицы, рыбы, деревья, раковины, способные к сказочным превращениям и чудесам.
И вот тут-то вступают в силу и магия сюжета, и магия графики, которые особенно проявляются в некоторых фантастических, но одновременно смешных и радостных работах художника. Впечатление от них можно сравнить с подарками детства, когда ещё, слава Богу, с миром может произойти всё что угодно детской душе. Что прежде всего делают с подарком? — ну, конечно, разворачивают. Хорошо бы вообразить грубую, ещё советской поры обёрточную бумагу, цвета прошлогодней палой листы, с прожилками сохранившейся древесины, которая в руках родителей постепенно раскрывается, словно оболочка привычной реальности, — и перед глазами вдруг предстаёт, ну, скажем, горящий опереньем петух, восставший над всеми деревенскими окрестностями, законодатель распорядка дня и усмиритель нравов. Или несущаяся по улице со всех своих лап гигантская курица, сшибающая городьбу, потому что её буквально распирает от желания разнести свежие местные новости, что кипят в её куриной голове. Или многочисленные рыбы автора, сверкающие, словно ожившие ёлочные игрушки, явно заплывшие в сегодняшнюю жизнь из сказок, мифов или снов, но вместе с тем обладающие своим характером и наделенные таинственной властью, по крайней мере, над нашими чувствами.
Графика Александра Шалагина, помимо изобретательного профессионального мастерства, интересных сюжетов, подчас рожденных из дворовой байки, деревенского анекдота, из житейской мелочи, помимо ярких изобразительных метафор, а точнее, благодаря всему этому, обладает ещё и тонкой эмоциональной атмосферой, поэзией, если говорить иными словами. В каждой его удачной работе незримо присутствует свое настроение, своего рода мотив, музыка душевного состояния — свежая чистота первого снега, буйная, озорная радость банного дня в деревне — с вениками и женщинами, сладкая пугающая тайна иных миров, когда заглядываешь в перламутровую сердцевину раковин. И, наконец, добрый юмор, умная ирония, которой отмечены многие его листы, взять хотя бы работу «Весна в Находке. Три грации», где в один прекрасный весенний денёк сошлись вместе сказочная русалка на постаменте и две горожанки, чтобы их смешную и ужасно симпатичную компанию увидел художник. Да, в таком мире и вправду хочется жить.
Александр Лобычев
Арт-директор галереи «PORTMAY»
Галерея «PORTMAY»
Адрес: 690091, г. Владивосток, ул. Алеутская, 23А
Телефон: +7 (4232) 302-493, 302-494
URL: www.portmay.ru
График работы: без выходных с 10 до 19, вход бесплатный
Фигура Сергея Герасимова в современном искусстве Приморья словно укрыта за кулисами художественной жизни, он редкий участник выставок и, похоже, совсем не любитель разного рода творческих группировок, акций и дискуссий. Художник явно предпочитает уединение в мастерской шумным сборищам, когда больше говорят сами авторы, нежели их произведения. Может быть, именно поэтому его отдельные работы, что изредка появлялись в коллективных экспозициях, оставляли ощущение неожиданности и значительности художественного высказывания и вместе с тем — некой недоговоренности, тайны. Перед зрителем представали фрагменты где-то уже существующего, но пока что не явленного целиком мира, то ли созданного, то ли открытого автором. Это могли быть натюрморты с минимальным набором предметов, отмеченные строгой композицией и тщательно разработанным, почти монохромным цветом. И эти натюрморты не столько представляли вещи в их бытовом значении, сколько указывали на скрытый метафизический смысл их существования. А порой автор выставлял большие сюжетные работы, где персонажи, предметы, детали пейзажа, как реальные, так и символические, были вовлечены в событие, — странное, фантастическое, которое превращало картину в сложную изобразительную метафору, требующую активного зрительского внимания, проникновения в образную систему автора.
Первая персональная выставка Сергея Герасимова «Галерея снов» вовсе не расставляет все точки над i в художественном и философском содержании его творчества, что едва ли возможно, да и не нужно, поскольку художественные образы нельзя расшифровать и сформулировать окончательно, но тем не менее представляет цельную и впечатляющую панораму его произведений последних лет. Мир художника впервые распахнулся перед нами, открывая современность, которая вызывает немало исторических и культурных ассоциаций, показывая интерьеры и пейзажи, где соединились реальность и фантазия, обнажая обыденные житейские ситуации, таящие в себе вечные нравственные и философские проблемы. Как заметил поэт Николай Ушаков, «чем продолжительней молчанье, тем удивительнее речь».
Действительно, поначалу зритель вполне может оказаться в роли девушки с картины «Созерцание», которая в трансе замерла посреди галереи на мраморной плите, утопающей в луговых цветах, над головой её бесконечное небо, в которое уходят, растворяясь, стены, и смотрит она на неразрешимую загадку 20 века — «Чёрный квадрат» Малевича. Ясная, почти геометрически чистая композиция полотна, его светлое пространство, погруженное в тишину и покой, — всё, казалось бы, располагает к прозрачному созерцанию, но постепенно картина пробуждает интеллектуальное беспокойство, она порождает вопросы, на которые едва ли отыщется единственно верный ответ. Эта иррациональная фантазия, не имеющая логического объяснения, эти живописные фантомы галлюцинаций и сновидений в высшей степени были присущи искусству сюрреализма, с которым у Герасимова немало точек соприкосновения. Собственно говоря, все эти вопросы, которые возникают у зрителя, и есть, видимо, содержание произведения, его смысл, если уж его стоит искать. Что это за странная призрачная галерея, вроде бы приземлённая, но словно парящая в воздухе, точнее, ноосфере? Может быть, это образ того самого «воображаемого музея», что придумал французский писатель Анри Мальро в прошлом веке и который так полюбили искусствоведы?.. Почему девушка, когда у ней под ногами полевое разнотравье, а над головой нежное летнее небо, словно прикована взглядом к мрачному чёрному квадрату, к этой космической «чёрной дыре» человеческого разума, искусства и культуры? Может быть, художник этим противопоставлением пытается открыть нам глаза на истинные ценности мира?..
Сколько раз уже было сказано людьми, к которым надо бы прислушаться, что предназначение искусства не в том, чтобы давать ответы, а в том, чтобы ставить вопросы, но всякий раз мы всё-таки стремимся на выставке получить, если и не ответ, то хотя бы привычную, понятную и комфортабельную картину действительности. И забываем при этом, что всякий ответ уже предполагает маленькую смерть мысли, чувства, движения. Творчество Сергея Герасимова в последние годы — это загадочная, подобная шахматной, игра философских идей и метафорических образов. В своих работах он выстраивает изобразительную, театральную по своей структуре мизансцену, в которой соединяются прошлое и настоящее, реальность и фантазия, привычная обыденность и сюрреалистический сон. И на этой сцене вновь и вновь сталкиваются вопросы жизни и смерти, небесного и земного, добра и зла. А, главное, — возникает проблема личного выбора, как это, например, происходит в работе «Искушение», где двойники автора, между которыми пропасть, являют собой два варианта жизненного пути. И, не смотря на то, что главным героем произведений нередко оказывается сам автор — художник Сергей Герасимов, по крайней мере, персонаж, похожий на него, картины превращаются в драматические произведения, где разыгрываются общечеловеческие страсти. Собственно говоря, в центре этих вроде бы автобиографических коллизий и сюжетов может оказаться каждый из нас.
Вообще, вся драматургия его произведений часто разворачивается, что называется, на миру, и это достигается постоянным композиционным решением, когда персонажей окружает открытое пространство — русское поле, ночной город, бесконечная пустыня, или даже мифические небеса, которые простираются одновременно и над прошлыми веками, и над сегодняшним днём. Личный интерьер художника, атрибуты его профессиональной и духовной жизни — живописный станок, подрамник с чистым холстом, стол, компьютер, сны и призраки, вызванные на свет авторскими чувствами, мыслью и воображением, — весь этот мир затворника вдруг оказывается на перекрестье времени и пространства, под небом, которое видело и отразило всё, и всё сохранило навсегда. Так и сюжеты картин Герасимова подчас несут в себе и современные, и вневременные приметы, словно одно зеркало входит своим отражением в другое. И потому в супермаркете, среди толчеи обычных посетителей, вполне может материализоваться великолепная дама с собачкой, словно сошедшая с полотна любимого автором Вермеера Дельфтского, о времени и живописи которого часто напоминают роскошные, богато написанные скатерти и покрывала, которые украшают многие картины автора.
Даже на полотнах, представляющих, казалось бы, сугубо реалистические сюжеты, порой возникает тревожная атмосфера скрытой от нас реальности, намек на метафизическую глубину действительности. Это можно ощутить и в работе «Трио», где свою печальную музыку вместе с собакой исполняют уличные музыканты, и в картине «Продавец птиц», где одинокая фигура продавца окружена столь же одинокими птичьими клетками. А наиболее запоминающееся в этом ряду, на мой взгляд, произведение — это «Портрет старушки». Поражает художественный минимализм художника, при помощи которого он достигает эмоциональной и духовной выразительности. Участников этого холста, а точнее, метафизической фотографии, снятой словно с обратной стороны реальности, можно перечислить по пальцам: старушка в черном на стуле, кот, непременный спутник старушек, сверкающий, словно резные врата смерти, чёрный пустой буфет, висящее на его углу полотенце, и стоящая на краю тарелка с пасхальными яйцами, крашенными луковой шелухой. Это одновременно и образ конкретной старушки, и образ русской вдовы, потерявшей своего мужа ветерана, о чем говорит полотенце в тёмно-оранжевую полоску, похожее на гвардейскую ленточку, и образ поколения, эпохи, страны. Наконец, эта картина — воплощённая экзистенциальная мысль о пространстве смерти, внутри которого таится возрождение, о нём и напоминают пасхальные яйца.
Конечно, все эти мои рассуждения могли бы показаться и слишком литературными, и абстрактными, если бы не живописная манера Герасимова. Дело в том, что всякую философскую мысль и вполне литературные сюжеты, какими и отличается его творчество, художник преображает в предельно реальный вещественный образ, написанный с почти фотографической достоверностью. Причём это касается как его, скажем, реалистических, так и фантастических картин. Такой эстетический сплав фигуративности и предметности изображения с отвлечёнными идеями, фантасмагорическими видениями на грани и за гранью галлюцинации, был прочно утверждён в искусстве прошлого века Джорджо де Кирико, Рене Магриттом, Максом Эрнстом и другими великими сюрреалистами. Сергей Герасимов, надо сказать, в отличие от своих предшественников редко проникает в самые тёмные лабиринты подсознания, где мысль и чувство превращаются в абсурд, иррациональный ужас и хаос, ему важно всё-таки сохранить живую идею во всей её многозначности. Но вместе с тем он и не прячется от острых, порой мучительных вопросов бытия. Вот почему живописец в картине «Художник и модель», оказавшись лицом к лицу со смертью, ставит на станок холст и готовится написать свою гостью. А как же иначе, на то он и художник…
Александр Лобычев
Арт-директор галереи «PORTMAY»
Галерея «PORTMAY»
Адрес: 690091, г. Владивосток, ул. Алеутская, 23А
Телефон: +7 (4232) 302-493, 302-494
URL: www.portmay.ru
График работы: без выходных с 10 до 19, вход бесплатный
