Зимняя хризалида
Твой образ лёгкий и блистающий
как на ладони я держу
и бабочкой неулетающей
благоговейно дорожу.
Владимир Набоков
Русский декабрь, плотно запеленавший окрёстный мир в снега, очень похож на гигантский белый загрунтованный холст, ещё не тронутый ни угольной линией, ни первым мазком кисти, — он ждёт прихода Рождества. И хотя сюжет будущего полотна известен вот уже два тысячелетия — Вифлеемская звезда, бредущие на её путеводный свет волхвы с дарами, соломенные ясли с ребёнком, это произведение всякий раз рождается как в первый раз. И в этом волшебное свойство праздника, его тайна — он действительно всегда случается впервые, потому что это Рождество.
От воловьих ноздрей подымается в воздухе пар,
Млечный путь в небесах наподобье висит полотенца.
И стоят у пещеры Каспар, Мельхиор, Бальтазар,
Из заплечных мешков вынимая дары для Младенца.
Светлана Кекова
Вот и Рождественский вернисаж в галерее PORTMAY давно уже стал традиционным, но всякий раз он обретает новые черты, на нём появляются неизвестные ранее темы, персонажи, появляются новые участники. Можно сказать, холст Рождественского вернисажа грунтуется целый год, а в душе художников зреют замыслы, которые и воплощаются затем в этой новогодней выставке. И когда смотришь на уже состоявшуюся экспозицию, всякий раз действительно неожиданную, как новый орнамент в детском калейдоскопе, то она похожа на снежную бабочку, залетевшую в пространство галереи. Словно весь год выставка хранилась в яслях, была куколкой, хризалидой, как говорили в прежние времена, а сейчас превратилась в бабочку и расправила крылья, способные закрыть весь зимний загрунтованный холст нашей жизни. Собственно, этого преображения мы и ждём, на него и надеемся. Да и само чудесное слово «хризалида», звенящее словно звуки старинной музыки и будто инкрустированное драгоценными узорами, образованное от латинского слова chrysallis, которое в свою очередь произошло от греческого chrysos (золото), необычайно подходит и русской зиме и самому празднику — золотая куколка Рождества.
На этот раз в экспозиции представлены произведения более тридцати художников, созданные в самых различных жанрах: здесь и пейзаж, и сюжетные картины, и натюрморты, и абстрактная живопись. Среди участников вернисажа есть авторы, которые впервые выставляются в галерее. Наверное, о них и стоит сказать в первую очередь, к новичкам в галерее PORTMAY отношение особое, можно сказать, нежное. Холсты Александра Селиванова притягивают внимание уже на расстоянии, настолько они цельные и по композиции, и по цветовой гармонии, образ пейзажа или натюрморта не нужно собирать взглядом — он возникает сразу же. В самой манере его живописного письма — тщательной, мягкой, с тонкой проработкой деталей и нюансировкой цвета и вполне реалистической по своим приметам, есть всё же некая метафизическая отстранённость, когда привычный вроде бы ландшафт с полем, деревьями, облаками, луговым озерцом воспринимается как земной пейзаж вообще, красота, преподнесённая нам в своих вечных формах. В этот пейзаж нельзя войти, его можно только созерцать. А две акварели Татьяны Матюхиной с цветами, напоминающие раскрытые крылья бабочки, какие-то изумленно детские по своей фантастичности, когда цветки роз или лилий больше чем вазы, в которых они стоят, но изысканные по рисунку и оттенкам прозрачного цвета воплощают, по моим ощущениям, сам переливающийся сказочный дух Рождества.
Вообще, на этой выставке само собой, словно по мановению магической кисти, появилась красивая серия работ, посвященных цветам, которые, конечно, особенно трогают сердце среди зимы. Здесь хочется сказать о натюрмортах Александра Бондаря, написанных свободно, эмоционально, когда цвет по холсту течёт, а каждый лепесток сияет. Его желтые хризантемы и васильки способны освещать даже январские сумерки. А декоративные холсты Ирины Ненаживиной — «Ирисы» и «Бутон», даже к натюрмортам трудно отнести, скорее, это освещённые вечерними лучами витражи, они излучают свет и поэзию таинственных встреч где-нибудь на побережье Японского моря.
Да можно ли вообще на этой выставке обойтись без волшебства и сказки, превращений и карнавала, без подарков, которые приготовили зелёные ежи на обаятельном графическом листе Лидии Козьминой. Эти странные, но, судя по всему, добрые ёжики принесли на праздник подарки, а какие именно остается секретом — они держат их в зажатых лапках, даже подсмотреть невозможно. Но от этого только радостней, значит, Рождество продолжается, и тайны не все раскрыты.
Рождество под многовековым христианским покровом сохранило и своё народное содержание. И Святки, святые вечера — это главный праздник русской зимы, это колядованье и ряженье, хождение со звездою, гадания, игры с переодеванием, то есть развернувшийся во всю Россию зимний карнавал. В это время «позволено всё, чего в обыденной жизни не позволено», так говорил в своей книге «Месяцеслов» приморский поэт и писатель Юрий Кашук. Картина Юрия Аксёнова так и называется «Карнавал», и как всегда у этого художника, на карнавале у него просто фейерверком расцветает безудержная фантазия. В одном хороводе оказались и фантастические существа с птичьими головами, и окружённые магическим ореолом женщины с узорами боди-арта на груди, и прочие персонажи в самых необычных обличьях и масках.
На этом же маскараде толпятся и уже поддатые поселковые жители Александра Шалагина, и отважные купальщики в крещенской иордани Александра Арсененко, и Буратино с Пьеро Лили Зинатулиной, и экстравагантная гламурная дама Всеволода Мечковского, и золотокудрая, напоминающая огненный цветок богиня Флора Юрия Платонова, и средневековые рыцари Олега Подскочина, замершие в своих печальных доспехах на его полотне «Старое письмо»…
Конечно, у трезвомыслящих, сторонящихся праздника зрителей может возникнуть вопрос: у вас тут, собственно, что — художественная выставка, или послепраздничные галлюцинации? Это Рождественский вернисаж, а значит, как уже говорилось, можно позволить всё, что отмечено художественной индивидуальностью и мастерством, свободным воображением и фантазией, юмором и поэзией. И, конечно же, в экспозиции не обойтись без картин Владимира Погребняка с их откровенной иронией и умной наблюдательностью. Ну вот куда, скажите на милость, тащат три угорелых красных человечка срубленную предпоследнюю ель — на главную площадь страны, на площадь Борцов Революции во Владивостоке?.. А кто под ней будет плясать — эти дамы полусвета в сетчатых чулках с его работы «Батман, ещё батман!»… Впрочем, и они тоже — карнавал есть карнавал.
Ну а проникая в самую сердцевину праздника неминуемо окажешься в мире художественных метафор и абстрактных образов, наделённых между тем живописной красотой и эмоциональной силой. Именно таковы абстрактные работы Валерия Шапранова из его серии «Безграничное число», произведения Геннадия Омельченко и Сергея Дробнохода. Казалось бы, странно, необъяснимо, но вместе с тем и естественно, что именно чистая абстрактная живопись способна принести столь же чистую и необъяснимую эстетическую радость. Можно даже обойтись без слова «эстетическая», просто радость, какую нам доставляет полет бабочки, взмах её абстрактных цветных крыльев. Например, бабочки адмирал (Vanessa atalanta), или боярышницы (aporia crataegi), или даже простой капустницы (pieris brassicae).
Дай бабочкам такие имена,
чтоб цвет их крыл звучаньем был угадан.
Дай зимним пчёлам мёда и вина,
а детям — смирну, золото и ладан.
Светлана Кекова
Графические листы, коллажи, объекты, можно, наверное, ещё подобрать какие-то термины, когда речь заходит о произведениях Александра Киряхно, больше всего напоминают диковинных, ещё просто не известных науке бабочек. Именно таковы его работы, представленные на Рождественском вернисаже, хотя сам художник назвал свой триптих «Инфузория туфелька и её игрушка». Эти покрытые таинственными письменами, линиями, пятнами и пришитыми цветными лоскутками листы в сознании каждого зрителя способны раскрыться самым неожиданным образом — они могут быть инфузориями, хризалидами, бабочками, а могут обернуться и женщинами, скрытыми за кружевом ветвей, оконным переплётом, мелькающими в пространстве городских арок. Куда они летят — конечно, за город, прямиком в пейзаж.
Опять же по традиции, почти целиком один из залов отдан пейзажной живописи. «Воспоминание о пленэре» — так называется работа Андрея Обманца, и она, словно заветный ключ, открывает пространство прошедшего пленэра. Как правило, здесь собраны новые работы, привезённые именно с пленэрных путешествий, но есть и прежние, прибережённые как раз к Рождественскому вернисажу. Таковы, например, картины Геннадия Кунгурова: «Зимник», «Покров» и очень владивостокская, даже цвет и фактура снега здесь наши, городские, картина «Зимняя Миллионка».
Вообще, география пейзажей на вернисаже довольно обширна. Сочные, свежие работы Виталия Медведева были написаны на озере Ханка, этюды Маши Холмогоровой — на мысе Песчаном, гуаши Михаила Фролова с берёзовыми рощами, полными лиловых и синих теней, — в Шмаковке, а серия этюдов Евгения Пихтовникова — очень живописных, созданных в его артистичной манере — запечатлела пейзаж Подмосковья и северного Приморья. Центральной России посвящены и картины Николая Большакова, они и написаны в традициях русской пейзажной живописи, столь свойственной этому художнику. Акварели Владимира Олейникова — это окрестности его родного Артёма, как всегда, мастерски выполненные, лиричные, исполненные тонкого настроения.
У Владимира Набокова, писателя, поэта, великого поклонника и знатока бабочек, есть ранний рассказ «Рождество», пронизанный острым, ранящим переживанием этого праздника именно как чуда преображения и рождения для новой жизни. Сюжет незатейлив, как, в общем, незатейливы радость или горе: герой по фамилии Слепцов приезжает в свою деревенскую усадьбу накануне Рождества, чтобы похоронить в семейном склепе умершего сына, совсем ещё отрока, подростка. Онемевший и ослепший от свалившейся беды, в сочельник он заходит в комнату сына, где тот жил летом и страшно увлекался бабочками, и находит там коробку с куколкой индийского шелкопряда, о которой сын всё вспоминал в своем простудном бреду: «Слепцов зажмурился, и на мгновение ему показалось, что до конца понятна, до конца обнажена земная жизнь — горестная до ужаса, унизительно бесцельная, бесплодная, лишённая чудес…» Он заносит эту коробку в натопленный флигель, и там внезапно для героя, в деревенском тепле, из треснувшей куколки на белый свет появляется бабочка, происходит чудо Рождества: «И тогда простёртые крылья, загнутые на концах, тёмно-бархатные, с четырьмя слюдяными оконцами, вздохнули в порыве нежного, восхитительного, почти человеческого счастья». Иисус Христос — это бабочка, именно поэтому к вам непременно придут ежи с подарками. Не гоните их сразу с порога…
Александр Лобычев
Арт-директор галереи «PORTMAY»
Галерея «PORTMAY»
Адрес: 690091, г. Владивосток, ул. Алеутская, 23А
Телефон: +7 (423) 230-2493, 230-2494
URL: www.portmay.ru
График работы: без выходных с 10 до 19, вход бесплатный
Прибрежная любовь, или вертикаль эроса
Я добрый, красивый, хороший
и мудрый, как будто змея.
Я женщину в небо подбросил —
и женщина стала моя.
Александр Ерёменко
Конечно, если вспомнить известную присказку, что хорошей женщины никогда не бывает много, то можно сказать, что эротического искусства тоже никогда не бывает в избытке. Но, глядя на цунами порнографического гламура, затопившего телевизионный экран, Интернет, глянцевые страницы журналов, рекламу всевозможного вида, поневоле задумаешься: может, табу, которым государство, церковь, общество в целом веками сковывали эротическое искусство, словно поясом верности нежные места средневековых куртуазных дам, имело смысл?.. Категоричного и однозначного ответа, наверное, и быть не может, хотя сегодня ясно: когда снимается официальное табу, у эротического искусства тут же появляются новые враги — это, прежде всего, порнография как таковая и плотно прилегающий к ней гламур. Эти сиамские близнецы пошлости, бездарности, чувственной тупости и эстетической глухоты всё время пытаются опять загнать в подполье поистине народное, радостное, весёлое и свободное искусство эротики. Как насмотришься пластмассовой смертной тоски в элитарных изданиях, фильмах, галереях, где бесполая имитация любви преподносится как эксклюзивная эротика, то и вспомнишь что-нибудь живое и общедоступное из детства: «В городе Калязине / Нас девчата сглазили. / Если бы не сглазили, / Мы бы с них не слазили».
Понятно, что было бы смешно даже пытаться втиснуть вселенную Эроса в какие-либо строгие толкования или формулировки. Но всё-таки главное, пожалуй, заключается вот в чём, и тут уж без пафоса не обойтись: эротическое искусство — это свобода и жизнь, ненависть к эротике с одной стороны, и порнография с другой — это насилие и смерть. В общем, как сказал Че Гевара: эротика или смерть! Любовь и эротическое искусство воистину творят земной свет, способный достичь космоса. Ведь и фаллос, столь крепко укоренённый в земном, в своём творческом состоянии смотрит в небо. Ну а всякие попытки очистить эротическое искусство от чувственности, или, наоборот, лишить духовного начала, просто уничтожают его. Оно, как и во все времена, живёт только в единении земного и небесного, в слиянии инь и ян. Как об этом и написал замечательный поэт и писатель Юз Алешковский в своих стихах под псевдонимом Юз-Фу: «Пусть династию Сунь / сменяет династия Вынь — / лишь бы счастлив был Ян, / лишь бы кончила Инь…» И вот эта вертикаль Эроса, как мне видится, заслуживает сегодня в нашем родном отечестве гораздо большего внимания и поддержки, чем вертикаль власти. Власть, как заведено, преходяща, она неизбежно падет, а Эрос хоть и вечен, но ждёт заботы, внимания и искусства. На этом с лозунгами пока и закончим.
Эротический образ в искусстве требует от художника всего профессионализма и всего душевного и чувственного опыта, причём самого потаённого, то есть он должен решиться на полный выплеск творческой энергии и предельную искренность. Афористичный и остроумный писатель Виктор Шкловский ещё в тридцатых годах прошлого века заметил по этому поводу: «Ведь нельзя же так: одни в искусстве проливают кровь и семя. Другие мочатся. Приёмка по весу». Пусть даже эта искренность и примет вдруг самые непривычные, самые странные или абсурдные формы. Творческую удачу и скорое понимание зрителей на этом пути никто, понятное дело, не гарантирует. Зато безвкусица и фальшь проявляются неизбежно, и никакой салонной пудрой этого не скрыть. Художника, который красиво проходит по лезвию эротического искусства, не оступаясь ни в пошлость, ни в банальность, ни в снобизм, ведёт особый дар, врожденная эстетическая интуиция, свободное воображение, чувство юмора, наконец. Без приправы иронии, озорства и даже народной похабщины, конечно, может обойтись то или иное произведение, но невозможна эстетика эротического искусства в целом.
Эротическое искусство Приморья в советское время, как и везде на просторах нашей любвеобильной, но запертой в казармы родины, не сказать, чтобы свободно дышало, но существовало, таясь по мастерским, в домашних собраниях и прочих укромных местах, куда бы не достал взгляд партийных властей и прочих надзирателей. Пожалуй, только Виктор Фёдоров, творец собственного океана и своих мифических купальщиц, всегда оставался верен древнему эротическому зову искусства. Но ведь его работы практически и не попадали на выставки, вечно их заворачивали за так называемый формализм и любовь к странным женщинам. Вот почему только в конце прошлого века и начале нынешнего отдельные эротические работы, а затем и выставки стали изредка экспонироваться в галереях Владивостока, внося радостное оживление в привычный ландшафт приморского искусства. И в этом ландшафте знаменитая работа Юрия Волкова «Девчата с Шикотана», растиражированная в советских журналах, была, пожалуй, самым эротичным приветом с Дальнего Востока. Простонародные бёдра, прикрытые рабочими юбками, и открытые с ямочками коленки, между прочим, действительно завораживали зрителей и привлекли на Курильские острова немало юных искателей любовных приключений. Времена в своём роде, конечно, стояли замечательные — достаточно невинного, легчайшего эротического намёка, — и это уже повергало в священный трепет. Так что, получается, и в табу есть своя несомненная польза.
Выставка эротического искусства «Не шей ты мне, матушка, красный сарафан» в галерее PORTMAY уже своим названием многим обязана Рюрику Тушкину, в творчестве которого ярко и своеобразно соединились и народный юмор, и эстетика карнавала, и авангардное искусство прошлого века. И всё это переплавилось в душе художника — умной, нежной и печальной, когда он мог одновременно видеть и смешные стороны жизни, и её темные глубины, и её красоту и поэзию. Каждое из его произведений, представленных в экспозиции, могло бы стать символом этой выставки. Например, работа «Воспоминание о Самаре», где экстравагантная дама в чём мать родила, некрасивая, но поразительно притягательная в своей простодушной наготе и открытости миру, сидит посреди русской зимы на стуле и наигрывает на баяне. И уж тем более выражает сам дух экспозиции работа «Двойной портрет» — эмоциональная, выдержанная в коричневато-красных тонах, просто раскалённая внезапным ударом любви и страсти, который поразил двух обнявших влюбленных, пронзил и соединил красной рыбой на веки вечные.
Каким-то внутренним светом наивной поэзии близки работам Тушкина холсты Юрия Аксёнова, порой удивляющие довольно раскованной фантазией, если не сказать откровенностью. Его «Небесные цветы», что расцвели над двумя обессиленными любовниками, наверное, наблюдали в своей жизни многие, но как превратить это невыразимое ощущение любовного полёта в зримый образ? Да, например, именно так, как это и сделал художник, сгустив чувства и колорит в цветы небесного фейерверка, который распустился то ли в ночном небе, то ли в голове этих двоих пленников страсти, то ли во всей вселенной. Ну а уж над его картиной «Ах, зачем эта ночь так была хороша…» — вообще хочется плакать светлыми слезами раскаяния и умиления, глядя на эту дымчато-лиловую вечернюю девушку с забытым одуванчиком в руке, ушедшую в свои девичьи, точнее, уже женские мысли.
Примечательно, что стоит народному мотиву, сюжету, просто анекдоту или, что называется, случаю из жизни овладеть сознанием художника, как у него тотчас просыпаются воображение и фантазия, оживает чувство юмора и, как это ни странно на первый взгляд, появляется подлинный лиризм. Все эти приметы вообще отличают народное искусство, будь это «Заветные сказки» Афанасьева, эротический лубок, или частушки «с картинками». Вот и Владимиру Погребняку удалось обрести индивидуальную манеру письма, создать мир, вроде бы полный незатейливой действительности, и в то же время преображённый в народную сказку — анекдотичную, весёлую и очень человечную. Художник не возвышает своих героев, не унижает, а смотрит на них как добрый и мудрый клоун. Все его мартовские коты, крутящиеся колесом женщины, красотки, надевающие на пляж чулки в сеточку, — это всё персонажи нашего общего русского цирка. Нам сюда ещё в детстве билет всучили, так что нечего нос воротить, надо его обживать и очеловечивать.
Собственно, этим же самым занимается и Александр Арсененко в своей небольшой серии работ «Приключения резиновой женщины» — он превращает сексуальные нелепости, слабости, тайные абсурдные склонности современного человека в забавную сказку, в которой много смешного, но и немало щемящей жалости. По крайней мере, в героине его работ, которую судьба кидает то в объятия совершающего побег заключенного, то в судорожные руки тонущего матроса, обаяния не меньше, чем в Мальвине, подруге деревянного плейбоя Буратино. Ещё неизвестно наверняка, кто резиновый, а кто деревянный.
Цирк, а точнее, бестиарий Всеволода Мечковского, художника давно и безвозвратно нырнувшего в сексуальное бессознательное, конечно, будет пожёстче. Художник, как и хирург, порой делает надрезы в самых болезненных местах, но это опять же с целью облегчить страдания. Он проникает в такие запретные области сексуальных переживаний, чувств и образов, куда не всякий осмелится заглянуть. А заглянуть нужно, потому что сексуальное подполье порождает, как известно, чудовищ, которые при свете эротического искусства быстро испускают дух. В этом смысле о многом говорят такие его работы как «Гарпия», «Женщина-дракон»… Да и «Плечевая» — в конце концов, кто-то же должен оставить в искусстве образ этих многострадальных женщин-тружениц наших дорог. Всеволод в этом случае поступает как истинный гуманист, наследник художников-передвижников. Ну какой гламурный художник обратиться к образу плечевой, что вы!
Надо сказать, что эта экспозиция эротического искусства радует не просто разнообразием, но и обилием именно сюжетных произведений. Пожалуй, даже на предыдущей выставке «Русская мандала», сюжетов было поменьше. Дело в том, что современные выставки довольно скудны по жанрам, как правило, зрителям предлагают пейзаж в разных вариантах — морской, городской, деревенский, натюрморт, реже просто портреты, а тематическая, сюжетная картина, в общем, редкость. Надеюсь, что и у самих зрителей после этой экспозиции чуть изменится видение и понимание эротического искусства, потому что под эротикой публика чаще всего подразумевает лишь банальную обнажёнку, как говорят художники, да ещё с этакой тошнотворной салонной лакировкой.
Эротический мир поистине необъятен в своих темах и сюжетах, был бы талант и желание увидеть его хотя бы и в повседневной жизни. У Анны Щёголевой всё это есть, о чем и говорят её полотна «На пляже» и «Он, она и утренний кофе». Ходишь, наблюдаешь всю эту привычную обыденность тысячу раз, а потом художник берёт эпизод, который просто рядом, и создаёт произведение — реальное, с умом и юмором, с героями, на которых пялишься как в первый раз, настолько они интересны. Эта парочка на пляже, связанная воздушным, но явным сексуальным контактом, что и подтверждают выразительные детали, подмеченные автором; эти персонажи античных вакханалий, принявшие облик каких-нибудь боцмана Лехи и подружки его Ленки, — вот он, живой эротический мир наших дней. Так что неправ был Николай Васильевич Гоголь, вовсе и не скучно жить на этом свете, господа! По крайней мере, когда есть под рукой он/она и утренний кофе.
Евгений Макеев, всегда настроенный на ироничную выдумку, на парадоксальную игру со своими героями, в которых сквозь современные черты просматриваются фигуры библейских персонажей, со временем всё больше и больше концентрируется на вечных сюжетах Божественной комедии, по сценарию которой, собственно, и разыгрывается вся наша жизнь. Осыпается многокрасочное убранство мира, сметается великолепная шелуха деталей — и остаются на сцене он, она, стул, ложе любви, оно же — неотвратимое узилище пытки, и просто свет — направленный на персонажей, словно луч рампы, вполне безжалостный к участникам всей этой мистерии. В столь аскетичном интерьере и развивается действие его триптиха «Антропология», где всего три акта — вечер, ночь, утро. История любви, сжатая до символа, в триптихе художника приобретает черты ритуала, напоминающего путешествие по дантовским кругам ада, способным как вознести человека к свету, так и опустить в бездну, где и тьма может ослепить.
Таинственной и тревожной атмосферой мифа наполнены и картины Олега Подскочина. Три его работы, представленные на выставке, весьма сложные по своим жанровым признакам, можно с полным правом назвать и вольными историческими легендами, и романтическими балладами с готическим оттенком, и опытами эротического сюрреализма. Суть не в определениях, каждое их которых можно и принять, и отвергнуть, а в том, что его произведения — это сюжетные истории, захватывающие одновременно и напряжением изображенного события, и эмоциональной, пластичной живописью, сознательно и красиво использующей приёмы старых мастеров. Сколь ни набило оскомину вездесущее словечко постмодернизм, но к творчеству Подскочина оно вполне применимо. Его полотно «Лукреция: эпизод из римской истории», решённое художником словно мизансцена классической трагедии, воскрешает известную легенду о знатной римлянке Лукреции, которая стала символом целомудрия и верности. Обесчещенная в отсутствие мужа одним из римских военачальников, она вызывает супруга из похода, рассказывает ему о своей беде и убивает себя кинжалом.
В наши времена, когда все избегают художественного пафоса, страшась показаться смешными и старомодными, Подскочин уверенно задаёт высокий драматический тон в своих картинах, хотя иронии он тоже не чужд, — и они быстро ломают всякое предубеждение. Его холст «Амбарные ключи» — это же просто лабиринт сюжетных ходов, по которым может развиваться история этой женщины, стоящей у средневекового окна с таким гордым и властным выражением лица, что становится ясно — она решилась на крайний поступок, скорее всего, кровавый. И ключи, ключи играют здесь свою роковую роль. Кто станет жертвой — муж, любовник, или соперница, неизвестно. Но ужасная и высокая трагедия неминуемо произойдет. Может быть, она будет вариантом трагедии леди Макбет, о которой писал Владислав Ходасевич: «Леди долго руки мыла, / Леди крепко руки терла. / Эта леди не забыла / Окровавленного горла».
Ну а «Нянечка» — этот сексуальный кошмар, вытащенный из детских мучительных снов и комплексов, это воплощение похотливой алчности, — предмет для отдельного разговора. Здесь можно вспомнить бездну персонажей — от реальных нянечек советских детсадов и интернатов до Маркиза де Сада и Зигмунда Фрейда. Пожалуй, только одна работа из экспозиции по своему жутковатому и изысканному эротическому антуражу перекликается с «Нянечкой» — холст «Её клоун» Лили Зинатулиной. Эта опасная женщина в маске, с руками, перетянутыми кожаными ремешками, с острой, как кончик лезвия, грудью, разложившая на столе перед собой китайские палочки для еды и разрезанный гранат, таит в себе тайну, прикосновение к которой не известно чем закончится. Похоже, беззаботной любви тут не предвидится.
Путешествие по выставке эротического искусства действительно напоминает очарованное блуждание в лабиринте, где странника поджидают самые крутые повороты эротической темы, которая, конечно, больше чем тема. Прибрежная любовь, если воспользоваться названием работы Виктора Серова, принимает в произведениях почти тридцати художников разнообразные формы — реалистические, сказочные, фантастические, сюрреалистические, абстрактные. Это если говорить о стилях и направлениях представленных работ, а сами они могут быть и смешными, и восторженными, и нежными, и просто страшными. В общем, всё, как и в реальности, которая наполовину состоит из придуманных нами снов и зеркальных отражений. Ну а поскольку лабиринт границ не имеет, то графический лист Лидии Козьминой приведёт вас прямиком на каналы Джоу Джуана, китайской Венеции. Обратите внимание, вон там, в открытом окошке, видна влюбленная парочка: утомленная женщина и мандарин за её бедром, сочиняющий утренние стихи: «Прошла гроза, умолкнул гром на время, до поры. / Пролились облака дождём с Нефритовой горы. / Почти без сил, едва дыша (чему я очень рад), / Встает подруга не спеша, чтобы надеть халат». Скорее всего этого мандарина зовут Тун Хай.
Вот кончиками пальцев ощущаю, что, следуя традиции и отвечая ожиданиям публики, нужно бы что-нибудь сказать о поэтическом образе женщины, о том, что эротическое искусство воспевает там, что ли, чего-то… Но не стану я повторять эти унылые банальности, а открою лучше женщинам древний русский заговор на удержание вертикали Эроса, уверен, в нём больше поэзии и толку, в том числе и для искусства. И простите за точность народных выражений — из заговора слов не выбросишь, волшебство исчезнет: «А по моему слову после того, чтоб у раба Божьего имя рек хуй до молодой жены стоял неколебимо, и крепко, и яро, як тот камень на его немощах и болестях. А не будет стояти — то камень тот треснет и откинется, и все немощи и болести назад возвернутся, бо хуй стояч тому камени и ключ, и замок, и закрепка. А на хуй стояч злое око и злой наговор — прячь от них к молодой жене в полое место, бо там они на него силу не имут. Нет моим словам ни недоговора, ни переговора; будь ты, мой приговор, крепче камня и железа».
Александр Лобычев
Арт-директор галереи «PORTMAY»
Галерея «PORTMAY»
Адрес: 690091, г. Владивосток, ул. Алеутская, 23А
Телефон: +7 (423) 230-2493, 230-2494
URL: www.portmay.ru
График работы: без выходных с 10 до 19, вход бесплатный
Роскошь галерейного лета
Сегодня можно с полным правом утверждать, что изобразительное искусство одно из самых заметных и ярких явлений в культурной жизни Владивостока и края. Сообщество художников, несмотря ни на какие социальные катаклизмы конца двадцатого и начала нового века, не утратило творческой энергии, способности и воли к развитию. Художники Приморья не только сохраняют драгоценные качества русской художественной традиции, но и всё интересней работают на поле современного искусства.
Галерея PORTMAY заявила о себе в начале 2005 года выставкой «Шествие с Востока», где были представлены работы семи художников старшего поколения, совершивших прорыв через кордоны официального, жёстко регламентированного и в идеологическом, и в эстетическом смысле искусства в пространство мировой художественной жизни. И вот уже идёт седьмой год творческой галерейной работы, которая сразу же была направлена на широкий охват современного искусства Дальнего Востока — от традиционного реализма в его советском варианте до модернизма, коллажа, поп-арта, чистой абстракции и фотографии. Критерий отбора авторов и произведений за всё время работы галереи был один — творческая индивидуальность художников, своеобразие их живописной или графической манеры, уровень профессионального мастерства.
И сегодняшний летний вернисаж «И творчество, и чудотворство», собранный в основном из работ галерейного фонда, думается, можно назвать пусть и небольшой, но антологией приморского искусства, где собраны не только отдельные произведения крупных художников, но и представлены художественные направления конца прошлого века и начала нынешнего. Пожалуй, замечательным приглашением этой выставки, открытой дверью в его пространство может служить радостная, полная воздуха и света картина Владимира Погребняка «Свежий ветер», где очарованные дети летят на велосипедах в розовом сиянии детства. Летний вернисаж — это увлекательное путешествие для новых зрителей, приятная встреча для давних знатоков и ценителей и богатый выбор для коллекционеров и собирателей дальневосточного искусства.
И в первую очередь нужно сказать о легендарной Шикотанской группе, которой в своё время была посвящена выставка «Острова». Во второй половине 20 века шикотанцы прямом смысле открыли для всей страны и Дальний Восток, и его молодое искусство. Тихоокеанские берега, таёжные сопки, океан, сверкавшие в работах шикотанцев свободным цветом, манили духом живой романтики, новыми географическими и творческими горизонтами. В экспозиции вернисажа представлены работы основателей Шикотанского движения, — Владимира Рачёва, Юрия Волкова и Евгения Коржа. Сегодня их лучшие картины, в основном уже рассеянные по российским и зарубежным музеям, галереям и собраниям, приобретают статус классики, а представленные работы, — одни из последних раритетов, ждущие просвещённого и внимательного взгляда коллекционеров.
Творчество шикотанцев стало свежей приморской ветвью на дереве реалистического дальневосточного искусства, но традиция живет в живописи и других художников, чьи работы можно увидеть на выставке. Причём каждый из них, будь это уссурийский художник Юрий Галютин, с его мастерским летним пейзажем «Андреевка», или Анна Щёголева, выразительно передающая сам морской дух острова Попова, — всё это авторы, обладающие собственным творческим лицом. И уж тем более это относиться к таким живописцам, как Ким Коваль, виртуозно владевший живым, насыщенным мазком, каким вылеплены, например, его работы «Весна», «Перед грозой» и «Цветы на жёлтом», или Иван Ионченков, всякий раз находивший свою манеру письма для пейзажей Дальнего Востока, Средней Азии или древних соборов Золотого кольца России.
Летнее, августовское настроение вернисажа хорошо передают цветы и натюрморты Александра Бондаря, написанные воздушной, трепетной кистью прирождённого живописца. В них словно сконцентрировалась вся роскошь красок позднего лета. И, конечно, особого внимания заслуживают блистательные полотна одного из патриархов приморского искусства Вениамина Гончаренко. Здесь и его городские пейзажи с бухтой Золотой Рог, и сверкающие каждым драгоценным мазком натюрморты. Работы этих художников всегда узнаваемы и впечатляющи по своим живописным качествам. И в любой экспозиции, в любом интерьере они будут сохранять непреходящую культурную ценность, художественную оригинальность и красоту.
Глубоким погружением в историю модерна и авангарда предстают произведения Геннадия Омельченко, всегда неожиданные, изобретательные в плане композиции и цветового решения, и работы Рюрика Тушкина, остроумного фантазёра и мудрого волшебника.
Но большую часть выставки составили произведения, которые, пожалуй, будет уместно обозначить как современное искусство, поскольку по своим художественным приметам они всегда шире реализма и какого-либо другого узкого искусствоведческого определения. И в этом их особое эстетическое своеобразие. Полотна Владимира Ганина «Долгое путешествие» и «После концерта» могут служить образцами творчества этого художника. Его живопись — это выразительно сконструированный и по смысловому содержанию, и по колориту коллаж с элементами поп-арта, своего рода дневник путешествий художника по разным странам и культурам.
А вот картины Владимира Старовойтова, Евгения Макеева, Екатерины Архиповой, Лидии Козьминой, Евгения Ткаченко, Ирины Ненаживиной, Валентины Арзамазовой, того же Владимира Погребняка в силу своего необычного содержания, фантастичности персонажей и предметов, насыщенности мифическими и культурными ассоциациями и мотивами, наконец, художественными открытиями прошлого века, — это игра воображения и постмодернистских стилей. В их работах можно увидеть и классические темы эпохи Возрождения, и палитру великих постимпрессионистов, и поэзию сюрреализма, и даже преображённый народный лубок. И все это действительный облик современного дальневосточного искусства.
И в этом смысле работы авторов из других городов удачно ложатся в контекст выставки. «Продавец рыбок» художника из Хабаровска Геннадия Арапова оставляет нежное чувство не только своим сюжетом, запечатлевшим мальчика, торгующего аквариумными рыбками, но и прозрачным, светящимся колоритом. Константин Кузьминых из Магадана — один из самых известных дальневосточных художников, и его картины «Светлый день», «В мастерской» представляют нам автора, владеющего редким живописным мастерством, который способен только на тонах и полутонах белого или сиреневого создать цельное, изысканное полотно. А эмблемой, знаком вернисажа «И творчество, и чудотворство» вполне может служить графический лист знаменитого московского художника Сергея Семёнова из его книги «Краткий курс изобразительного искусства для любителей этого самого. Самоучитель». В его удивительном по мастерству рисунке пирующего древнегреческого бога Вакха воедино слились традиция и современность.
Произведения более двадцати участников летнего вернисажа убедительно свидетельствуют не только о том, что русская художественная традиция на Дальнем Востоке имеет достойных продолжателей, полна творческих сил и возможностей, но и том, что приморское искусство изменяется вместе со временем, обогащаясь и западным мировым опытом, и наследием восточной культуры. Современные художники расширяют границы зрительского восприятия, ломают закосневшие эстетические стереотипы, являют нам всё ошеломительное разнообразие окружающего нас мира, открывают пространство души современного человека. И, пожалуй, наиболее глубоко суть этой выставки выражает строчка Бориса Пастернака из его стихотворения «Август», ставшая названием вернисажа: «Прощай, размах крыла расправленный, / Полёта вольное упорство, / И образ мира, в слове явленный, / И творчество, и чудотворство».
Александр Лобычев
Арт-директор галереи «PORTMAY»
Галерея «PORTMAY»
Адрес: 690091, г. Владивосток, ул. Алеутская, 23А
Телефон: +7 (423) 230-2493, 230-2494
URL: www.portmay.ru
График работы: без выходных с 10 до 19, вход бесплатный
Любовь на пленэре
Природа готовит заране,
с талантом ты явлен иль без,
листок подорожника — к ране,
к разладу душевному — лес…
Геннадий Лысенко
И всякий раз, когда смотришь на пленэрные работы, собранные на осенней традиционной выставке в галерее PORTMAY, возникает мысль: почему каждый состоявшийся этюд, пусть даже и написанный автором едва ли не на том же самом месте и тот же день календаря, что и в прошлом году, оставляет ощущение открытия, новизны и свежести окружающего мира? Откуда в пленэрной живописи возникает это чувство первозданности, сиюминутности происходящего, когда именно сейчас, прямо на твоих глазах набежавший ветер отправляет в полет стаю березовой листвы, розовые облака встают над кромкой дальнего леса, а отхлынувшая волна острова Попова обнажает всю в струении воды и бликов гряду прибрежных камней? Ответов, наверное, может быть немало, хотя, конечно, не найти исчерпывающего. Но ясно одно: когда пейзаж принимает художника в свое живое, полное птичьих голосов, света и ветра пространство, когда они смотрят в лицо друг друга, только тогда и возникает между ними таинственная связь, неслышимый, но зримый разговор. И вспомнить, повторить эту беседу затем в мастерской зачастую бывает невозможно.
Может быть, поэтому замечательные этюды, которые спустя какое-то время художник пытается перевести в большой формат, написать, что называется, картину с большой буквы, убрав торопливые небрежности и профессиональные, как ему видится, промахи, внезапно гаснут. И случается такое довольно часто. Из этих, казалось бы, наскоро, под горячую руку схваченных кистью сюжетов уходит трепет воздуха и света, мерцание дождя, волшебное голубое сияние сопок и шум прибрежной полосы. Пленэрная живопись — это любовь между художником и пейзажем в продолжение обоюдного взгляда, она не переносит разлуки.
Нынешняя выставка «Свет и воздух» включает работы двадцати художников, и хотя основной состав участников счастливо определился еще в предыдущие годы, но, как и всегда, появились новые, и среди них Владимир Олейников, подлинный мастер лиричной акварели, тонко чувствующий саму душу этой сложной и нежной техники. В каждом из его листов живет особое настроение, своя музыка пейзажа, будь это шквальный темно-синий ветер с моря, или поющая тишина необъятного небосвода над двумя деревенскими домиками, стоящими на косогоре.
Ольга Шапранова тоже впервые представлена в галерее пейзажем с лесной дорогой, написанным на острове Попова, — прозрачным, светлым, словно звенящим от стеклянного знойного воздуха, перемежаемого солнечными пятнами и душистыми тенями. А работы другого новичка пленэрной экспозиции — Михаила Фролова, выразительно использующего живописные традиции шикотанской школы, звучат совсем по иному: в них приморский берег предстает мощно, крупно, когда за силуэтом сопки или скалы вдруг открываются головокружительные океанские горизонты.
Надо сказать, что остров Попова все больше привязывает к себе художников, и спасибо ему за это, поскольку они привозят оттуда настоящие островные этюды, со своими мотивами, колоритом и даже героями. Евгений Макеев и Маша Холмогорова на нынешнем пленэре четко определились с этими самыми героями — это островные деревья, как правило, одинокие, прибрежные камни и близлежащие острова, и, наконец, необычайно живописные дождевые лужи, на которые Макеев положил глаз еще в прошлогодний пленэр. По сути, их островные работы представляют собой живописные вариации нескольких мотивов, когда самое пристальное внимание уделяется состоянию воздуха, оттенкам неба, воды, летней зелени и земли. Серо-лилово-сиреневая гамма работ Евгения, с вкраплениями желтого и оранжевого, и чуть более сдержанная палитра Маши, с холодными темно-зелеными и коричневыми тонами, — это тонко разработанный цветовой портрет островного моросящего лета. Искусство натурной живописи в чистом виде. Чудесная традиция, идущая еще от Клода Мане с его сюитами стогов и кувшинок в пруду.
Какое все-таки счастье для ценителей живописи, что у каждого художника свое устройство зрения, свои темперамент и художественная манера, потому что работа, например, Валерия Шапранова, написанная там же на Попове, дает нам совершенно иной облик острова. Его поселок, состоящий из прижавшихся друг к другу домиков, противостоящих ветрам, напоминает сверкающую гроздь кристаллов, нависшую над темно-зеленой бездной океана.
Такое же кристаллическое, будто увиденное с помощью аэросъемки, композиционное и живописное построение у гуашей Виктора Серова. Бухты, мысы, скалы Сидеми в его работах настолько фантастичны и полны величия, словно существуют они не в Приморье и не на побережье Японского моря, а в космосе. Столь же насыщены цветом и полны пространства картины Ирины Ненаживиной, напоминающие куски океана, выхваченные автором из реальности вместе с горизонтом.
Вениамин Гончаренко, один из первооткрывателей знаменитой своими художественными традициями Андреевки, которая возникает на многих и многих его этюдах, истинный виртуоз пленэра, представлен на выставке четырьмя работами, как всегда, роскошными по своим живописным достоинствам. Ему, как и другим мастерам русской, а затем и советской традиции, присуще стремление и умение даже небольшой этюд, дышащий непосредственным впечатлением от натуры, превратить в законченное, ограненное живописное произведение.
Столь же эмоциональное переживание цвета, которое выливается в экспрессивный мазок, свободное движение всей густой живописной поверхности, свойственно и картинам Ильи Бутусова. Три его холста, тоже посвященные побережью, морю, буквально лучатся светом, словно прорвавшимся сквозь хрустальную призму или кусок прозрачного льда. Художник явно не столько озабочен воспроизведением внешнего облика природы, сколько обнажает ее внутреннюю структуру, состоящую из гранул чистого света и цвета. Постоянная любовь автора к белому вообще превращает его полотно «Надежда» в сплошной поток сияющего белого цвета, одновременно материального, осязаемого и вместе с тем удивительно одухотворенного, несущего на своем гребне легкую, как упавшее перышко чайки, знаменитую парусную шхуну со столь романтичным и морским именем.
С каким-то вдохновенным, радостным чувством открывает возможности белого и Виктор Убираев, зачастую используя просто загрунтованный холст. Его пейзажи, написанные в зимней Анисимовке и в летнем Сидеми, полны приморского воздуха, который то морозно светится февральской изморозью над деревенскими улочками и сопками, то влажно переливается в дымке прибрежного тумана. Среди его холстов в этой экспозиции есть и такие, где автор вдруг меняет свою манеру письма — текучую, импрессионистическую, и начинает буквально выкладывать мазками играющие цветной мозаикой пленэрные натюрморты, такие, например, как «Подсолнухи» или «Караси». Сидеми — постоянное место этюдов и для Сергея Барсукова, чьи пейзажи отмечены верностью деталям натуры, хорошо передают саму атмосферу этого пропитанного творческим настроением побережья.
Но пока речь у нас шла о художниках, творчески связанных с южным Приморьем, а вот Евгений Пихтовников любит забираться с этюдником на север, в район поселков Терней и Кавалерово. И удивительно, как меняется природный ландшафт в его работах, колорит и сама психологическая атмосфера пейзажей. Художник блестяще владеет традиционной техникой письма, его горизонтальные полотна с разливами таежных рек и бескрайними болотами, притягивают сумрачной красотой природы, существующей наедине с собой. Маленькие, почти крохотные этюды Александра Бондаря тоже написаны чаще всего в глухих таежных уголках. Всего несколько стремительных движений кистью, едва ли не по счету брошенных мазков, — и на картоне возникает зимовье, одинокая елка, берег ручья — образ заповедного Приморья.
А Геннадий Кунгуров и Аня Щеголева и вообще устремились нынче на пленэр за пределы Дальнего Востока. Геннадий привез несколько десятков этюдов из поездки на Байкал, где успел побывать даже на легендарном острове Ольхон, а вот Аня работала в средней полосе России — в Калужской области. Помимо того, что этюды этих двух авторов относятся к числу самых удачных в их творческом багаже, они удивительно точно передают пейзажные приметы и особенности этих российских территорий.
Бирюзовая гладь Байкала, заснеженные вершины хребта Хамар-Дабан, песчаные дюны Ольхона, поляны белых маков и оранжевых жарков — все это этюды Кунгурова, созданные уверенно, пластично, с чистым звучанием цвета. А такие работы Щеголевой как «Мостик», «Лучи», «Радуга», словно ностальгическое, трогающее сердце каждого русского человека воспоминание об оставленной когда-то предками центральной России, с ее лугами, перелесками на горизонте и спокойным, наполняющим душу раздольем.
И еще раз невольно порадуешься художественному разнообразию пленэрной экспозиции, потому что кроме уже названных авторов, зрителя ждет встреча с традиционными по духу и живописному исполнению картинами Виталия Медведева, сочными, фактурными этюдами Сергея Горбачева, экспрессивными работами Андрея Обманца и, конечно же, веселой, жизнерадостной живописью Владимира Погребняка.
Глубоко индивидуальное творчество приморских художников вместе с тем проникнуто единым чувством, которое выразил поэт Геннадий Лысенко, чьи строки вынесены в эпиграф. И, продолжая эти стихи, хочется ими и завершить наш разговор о выставке, о пейзаже,
«в котором растенье любое
имеет законченность черт;
все это зовется любовью,
хотя и не требует жертв».
Александр Лобычев
Арт-директор галереи «PORTMAY»
Галерея «PORTMAY». Адрес: Владивосток, ул. Алеутская, 23А.
Телефон: +7 (4232) 302-493, 302-494.
URL: www.portmay.ru
Галерея работает без выходных с 10 до 19. Вход бесплатный.
