В четверг, 31 июля в 15:00, в Приморском краевом отделении ВТОО «Союз художников России» по адресу Алеутская, 14а, состоится обсуждение итогов молодёжной выставки «Месторождение».
В экспозиции представлены работы молодых художников, студентов Академии искусств, Дальневосточного Федерального университета, Владивостокского художественного училища и уже ставших членами СХ молодых художников от 17 до 30 лет, созданные за последние 4 года.
Живопись, графику, декоративно-прикладное искусство (керамика, горячая эмаль, металлопластика и др.) представила молодежь Приморья на выставке.
В Приморском союзе художников с 2010 года работает молодежное объединение, вновь воссозданное Александром Пырковым, и прием в него происходит именно по итогам таких выставок.
К участию в обсуждении приглашаются художники, искусствоведы и все заинтересованные лица.
Приморская организация союза художников России
Адрес: г. Владивосток, ул. Алеутская, 14а
Графика Елены Никитиной, бесспорно, уникальна. Уникальна, поскольку автор как художник самобытен, незауряден и ни на кого не похож, и, как следствие, работы олицетворяют нечто особенное, выходящее за пределы визуальных образов. Но в данном случае словосочетание «уникальная графика» может и должно восприниматься как термин, означающий графику, относящуюся к уникальной по способу исполнения и возможностям воспроизведения (тиражирования).
«Уникальная графика существует в единственном экземпляре. Как правило, это рисунок, набросок, акварель, гуашь, монотипия, коллаж и другие способы создания композиции с помощью различных материалов, дающие в итоге графическое произведение как единственный, неповторимый образец». Пояснение, взятое из энциклопедии, обращает внимание на то, как часто нам необходимо точно знать определения различных понятий, чтобы верно воспринимать информацию, и, исходя из нее, соглашаться, дискутировать, диспутировать или все отрицать. Как часто возникают разночтения от непонимания или незнания… Отсюда и название выставки «Определение понятия».
Выставка графики разных лет не ретроспективна, не смотря на то, что представленные работы охватывают 20-летний период творчества. Это не концептуальный проект, хотя Елена Никитина – из тех представителей современного искусства, кому они удаются и в интеллектуальном плане, и в эстетическом. На этот раз организаторы выставки решили напомнить зрителям о наиболее успешных графических сериях Елены и показать не новое, но неизвестное, как в буквальном смысле, так и в переносном. Некоторые листы можно будет увидеть впервые, а на некоторых найти новые смыслы. Определить для себя, что знает художник, что знаем мы о себе, о мире, о вселенной. Определить понятие «художник» и «реальность».
Выставка призвана стать поводом поговорить о колористических, композиционных поисках Елены Никитиной. Вспомнить ее творчество в целом и не подводить итогов. Доставить удовольствие зрителю талантом Елены находить золотую середину между ее поисками причин мироздания и передачи всего того прекрасного, что окружает людей в природе. Ее умению выходить за рамки бытового философствования и не пренебрегать даром живописца.
Юлия Климко,
искусствовед
Галерея «Арка»
Адрес: 690091, г. Владивосток, ул. Светланская, 5
Телефон: +7 (423) 241-0526, факс: +7 (423) 232-0663
URL: www.arkagallery.ru
График работы: вторник — суббота с 11 до 18, вход бесплатный
Глава девятая. Закон мужает (продолжение)
А вот и второе обвинение: они углубили пропасть Гражданской войны тем, что 5 и 6 января 1918 выступили как демонстранты и тем самым бунтовщики против законной власти Рабоче-крестьянского правительства: они поддерживали своё незаконное (избранное всеобщим свободным равным тайным и прямым голосованием) Учредительное Собрание против матросов и красногвардейцев, законно разгоняющий и то Собрание и тех демонстрантов. Потому-то и началась Гражданская война, что не все жители единовременно и послушно подчинились законным декретам Совнаркома.
Обвинение третье: они не признали Брестского мира — того законного и спасительного Брестского мира, который не отрубал у России головы, а только часть туловища. Тем самым, устанавливает обвинительное заключение, налицо, «все признаки государственной измены и преступных действий, направленных к вовлечению страны в войну».
Государственная измена! — она тоже перевертушка, её как поставишь…
Отсюда же вытекает и тяжкое четвёртое обвинение: летом и осенью 1918 года, когда кайзеровская Германия еле достаивала свои последние месяцы и недели против союзников, а советское правительство, верное Брестскому договору, поддерживало Германию в этой тяжёлой борьбе поездными составами продовольствия и ежемесячными золотыми уплатами — эсеры предательски готовились (даже не готовились, а по своей манере больше обсуждали: а что, если бы…) взорвать путь перед одним таким поездом и оставить золото на родине — то есть они «готовились к преступному разрушению нашего народного достояния — железных дорог». (Тогда ещё не стыдились и не скрывали, что — да, вывозилось русское золото в будущую империю Гитлера, и не навенуло Крыленко с его двумя факультетами, историческим и юридическим, и из помощников никто не подшепнул, что если рельсы стальные — народное достояние, то может быть и золотые слитки?..)
Из четвёртого обвинения неумолимо вытягивается пятое: технические средства для такого взрыва эсеры намеривались приобрести за деньги, полученные у союзных представителей (чтобы не отдавать золота Вильгельму, они хотели взять деньги у Антанты) — а это уже крайний предел предательства! (На всякий случай бормотал Крыленко, что и со штабом Людендорфа эсеры были связаны, но не в тот огород прилетел камень, и покинули.)
Отсюда уже совсем не далеко до обвинения шестого: эсеры в 1918 году были шпионами Антанты! Вчера революционеры — сегодня шпионы! — тогда это, наверно, звучало взрывно. С тех-то пор за много процессов набило оскомину до мордоворота.
Ну, и седьмое, десятое — это сотрудничество с Савинковым, или Филоненко, или кадетами, или «Союзом Возрождения», и даже белоподкладочниками, или даже белогвардейцами.
Вот эта цепь обвинения хорошо протянута прокурором. (Вернули ему эту кличку к процессу.) Кабинетным ли высиживанием или внезапным озарением за кафедрой он находит ту сердечно-сострадательную, обвинительно-дружескую ноту, на которой в последующих процессах будет вытягивать всё увереннее и гуще, и которая в 37-м году даст ошеломляющий успех.
Нота эта — найти единство между судящими и судимыми, — и против всего остального мира. Мелодия эта играется на самой любимой струне подсудимого. С обвинительной кафедры эсерам говорят: ведь мы же с вами — революционеры! (Вы и мы — это мы!) И как же вы могли так пасть, чтоб объединиться с кадетами? (да наверное сердце ваше разрывается!) С офицерами? Учить белоподкладочников вашей разработанной блестящей технике конспирации?! (Это — особый характер октябрьского переворота: объявить войну всем партиям сразу и тут же запретить им объединяться между собой: «тебя не гребут — не подмахивай».)
Глава девятая. Закон мужает (продолжение)
Всё было, как надо, внесено, перепечатано, расстрел расширен — и сессия ВЦИК в 20х числах мая приняла и постановила ввести Уголовный Кодекс в действие с 1 июня 1922 года.
И теперь на законнейшем основании начался двухмесячный.
Процесс эсеров (8 июня — 7 августа 1922). Верховный Трибунал. Обычный председатель товарищ Карклин (хорошая фамилия для судьи) был для этого ответственного процесса заменён оборотистым Георгием Пятаковым.
Если бы мы с читателем не были уже достаточно подкованы, что главное во всяком судебном процессе не так называемая «вина», а — целесообразность, может быть мы бы не сразу распахнувшеюся душой приняли бы этот процесс. Но целесообразность срабатывает без осечки: в отличие от меньшевиков эсеры были сочтены ещё опасными, ещё нерассеянными, недобитыми — и для крепости новосозданной диктатуры (пролетариата) целесообразно было из добить.
А не зная этого принципа можно ошибочно воспринять весь процесс как партийную месть.
Над обвинениями, высказанными в этом суде, невольно задумываешься, перенося их на долгую, протяжную и всё тянущуюся историю государств. За исключением считанных парламентских демократий в считанные десятилетия вся история государств есть история переворотов и захватов власти. И тот, кто успевает сделать переворот проворней и прочней, от этой самой минуты осеняется светлыми ризами Юстиции, и каждый прошлый и будущий шаг его — законен и отдан одам, а каждый прошлый и будущий шаг его неудачливых врагов — преступен, подлежит суду и законной казни.
Всего неделю назад принят уголовный кодекс — но вот уже пятилетнюю прожитую послереволюционную историю трамбуют в него. И двадцать, и десять, и пять лет назад эсеры были — соседняя по свержению царизма революционная партия, взявшая на себя (благодаря особенностям своей тактики террора) главную тяжесть каторги, почти не доставшейся большевикам.
А теперь вот первое обвинение против них: эсеры — инициаторы Гражданской войны! Да, это — они её начали! Они обвиняются, что в дни октябрьского переворота вооружённо воспротивились ему. Когда Временное правительство, ими поддерживаемое и отчасти ими составленное, было законно смятено пулемётным огнём матросов, — эсеры совершенно незаконно пытались его отстоять. (Другое дело — очень вяло пытались, тут же и колебались, тут же и отрекались. Но вина их от этого не меньше.) И даже на выстрелы отвечали выстрелами, и даже подняли юнкеров, состоявших у того свергаемого правительства на военной службе.
Разбитые оружейно, они не покаялись и политически. Они не стали на колени перед Совнаркомом, объявившим себя правительством. Они продолжали упорствовать, что единственно законным было предыдущее правительство. Они не признали тут же краха своей двадцатилетней политической линии (а крах-то конечно был, хотя выяснился не враз), не попросили их помиловать, распустить, перестать считать партией. (На тех же основаниях незаконны все местные и окраинные правительства — Архангельское, Самарское, Уфимское или Омское, Украинское, Донское, Кубанское, Уральское или Закавказские, поскольку они объявляли себя правительствами уже после того, как объявил себя Совнарком.)
Глава девятая. Закон мужает (продолжение)
К процессу эсеров очень торопились с уголовным кодексом: пора было уложить гранитные глыбы Закона! 12 мая, как договорились, открылась сессия ВЦИК, а с проектом кодекса всё ещё не успевали — он только подан был в Горки Владимиру Ильичу на просмотр. Шесть статей кодекса предусматривали своим высшим пределом расстрел. Это не удовлетворило Ленина. 15 мая на полях проекта Ильич добавил ещё шесть статей, по которым также необходим расстрел (в том числе — по статье 69: пропаганда и агитация… в частности — призыв к пассивному противодействию правительству, к массовому невыполнению воинской или налоговой повинности [То есть, как Выборгское воззвание, за что царское правительство врезало по три месяца тюрьмы.]). И ещё один случай расстрела: за неразрешённое возвращение из заграницы (ну, как все социалисты то и дело шныряли прежде). И ещё одну кару, равную расстрелу: высылку за границу. (Предвидел Владимир Ильич то недалёкое время, когда отбою не будет от рвущихся к нам из Европы, но выехать от нас на Запад никого нельзя будет понудить добровольно.) Главный вывод Ильич пояснил наркому юстиции:
«Товарищ Курский! По-моему надо расширить применение расстрела… (с заменой высылкой за границу) ко всем видам деятельности меньшевиков, эсеров и т.п.; найти формулировку, ставящую эти деяния в связь с международной буржуазией» (курсив и разрядка Ленина) [Ленин. Собр. Соч., 5 изд., т.45, стр.189].
Расширить применение расстрела! — чего тут не понять? (Много ли высылали за границу?) Террор — это средство убеждения [Там же, т.39, стр.404-405], кажется ясно!
А Курский всё же не допонял. Он вот чего, наверно, не дотягивал: как эту формулировку составить, как эту самую связь запетлять. И на другой день он приезжал к председателю СНК за разъяснениями. Это беседа нам не известна. Но вдогонку, 17 мая, Ленин послал из Горок второе письмо:
«Т. Курский! В дополнение к нашей беседе посылаю вам набросок дополнительного параграфа Уголовного кодекса… Основная мысль, надеюсь, ясна, несмотря на все недостатки черняка: открыто выставить принципиальное и политически правдивое (а не только юридически-узкое) положение, мотивирующее суть и оправдание террора, его необходимость, его пределы.
Суд должен не устранить террор; обещать это было бы самообманом или обманом, а обосновать и узаконить его принципиально, ясно, без фальши и без прикрас. Формулировать надо как можно шире, ибо только революционное самосознание и революционная совесть поставят условия применения на деле, более или менее широкого.
С коммунистическим приветом
Ленин» [Ленин. Собр. соч., 5 изд., т.45, стр.190]
Комментировать этот важный документ мы не берёмся. Над ним уместны тишина и размышление.
Документ тем особенно важен, что он — из последних земных распоряжений ещё не охваченного болезнью Ленина, важная часть его политического завещания. Через девять дней после этого письма его постигнет первый удар, от которого лишь неполно и ненадолго он оправится в осенние месяцы 1922 года. Быть может и написаны оба письма Курскому в том же светлом беломраморном будуаре-кабинетике, угловом 2-го этажа, где уже стояло и ждало смертное ложе вождя.
А дальше прикладывался тот самый черняк, два варианта дополнительного параграфа, из которого через несколько лет вырастет и 58-4 и вся наша матушка 58-я Статья. Читаешь и восхищаешься: вот оно что значит формулировать как можно шире! вот оно значит — применения более широкого! Читаешь и вспоминаешь, как широко хватала родимая…
«…пропаганда или агитация, или участие в организации, или содействие (объективно содействующие или способные содействовать)… организациям или лицам, деятельность которых имеет характер…»
Да дайте мне сюда Блаженного Августина, я его сейчас же в эту статью вгоню!
В фирменный книжный магазин Тихоокеанского издательства «Рубеж» — Книжный клуб «Невельской», поступило сразу пять новых подарочных изданий. Презентации и встречи с авторами состоятся в ближайшие дни.
1. Франкьен, Ив.; Хисамутдинов, А.А. Архитектор Владимир Плансон: от Владивостока до Сан-Франциско. — Владивосток: Издательство «Рубеж», 2014. — 160 с., илл.
Фотоальбом посвящён архитектору Владимиру Антоновичу Плансону (1871-1950, Сан-Франциско), построившему в 1900-1921 гг. во Владивостоке немало зданий, которые ныне входят в число архитектурных памятников. Используя неизвестные факты, по-черпнутые из личного собрания архитектора, хранящегося в Музее русской культуры в Сан-Франциско, авторы рассказали об истории строительства этих зданий, а также предприняли первую попытку реконструировать биографию В.А. Плансона. О его судьбе и наследии до последнего времени владивостокцы практически ничего не знали.
В книге также даны сведения и о том, как в ходе Гражданской войны россияне покидали Владивосток и уезжали через Китай в Америку. В книгу вошли фотографии из Архива В.А. Плансона. Перевод на английский Ива Франкьена (Сан-Франциско).
2. Двухтомное юбилейное подарочное издание посмертных записок адмирала Геннадия Ивановича Невельского
Первый том. Невельской Г.И. Подвиги русских морских офицеров на крайнем Востоке России. 1849-55 гг. При-амурский и При-уссурийский край. Посмертные записки адмирала Невельского.
Второй том. Высоков М.С., Ищенко М.И. Комментарий к книге Г.И. Невельского «Подвиги русских морских офицеров на крайнем Востоке России. 1849-55 г. При-амурский и При-уссурийский край». Владивосток: издательство «Рубеж», 2013.
Книга Г.И. Невельского имеет непростую судьбу. Первые ее издания имели успех, но позже интерес к «Подвигам русских морских офицеров» стал ослабевать. Только в 1947 г. с выходом в свет 3-го издания книга Г.И. Невельского оказалась вновь востребована российским читателем. Однако во второй половине 40-х — 60-е гг. прошлого столетия она была подвергнута цензуре и лишилась почти шести процентов текста. Но то была не самая большая потеря. Гораздо хуже было то, что редакторы того времени считали, что имеют право произвольно заменять текст Г.И. Невельского на его произвольное изложение.
В год 200-летия со дня рождения Геннадия Ивановича Невельского издательство «Рубеж» впервые после 1897 года возвращает российскому читателю не искаженный цензурой и излишней редакторской заботой текст книги «Подвиги русских морских офицеров на крайнем Востоке России», в основе которой лежит 1-е издание 1878 года.
Подготовленный специально для настоящего юбилейного издания , подробный комментарий сахалинских историков Михаила Высокова и Марины Ищенко призван помочь читателю лучше понять текст книги «Подвиги русских морских офицеров на крайнем Востоке России». Он представляет интерес для историков, географов, филологов и всех тех, кто интересуется историей Дальнего Востока и историей географических открытий. Издание оформил известный московский книжный график Иван Лукьянов.
3. Ирина Бриннер Что я помню. Владивосток: Издательство «Рубеж», 2014 Серия Port May
Впервые выходящие на русском языке, мемуары известного художника и ювелира Ирины Феликсовны Бриннер (1917, Владивосток — 2003, Нью-Йорк), члена Американской академии искусств, уроженки Владивостока, друга издательства «Рубеж» и двоюродной сестры знаменитого голливудского актера Юла Бриннера.
Мемуары Ирины Бриннер продолжают новую мемуарную серию издательства — Port May. Перевод с английского Максима Немцова.
4. Александр Лобычев. Шествие с востока: двухтомник о писателях и художниках Дальнего Востока (в футляре). Владивосток: Издательство «Рубеж», 2013.
Первый том называется «Отплытие на остров Русский: Дальневосточная литература во времени и пространстве». Книга стала естественным продолжением предыдущего издания известного дальневосточного критика — «На краю русской речи» (2007).
В литературной истории Приморья — это единственная в своем роде книга литературной критики, которая охватывает двадцатый век и начало нынешнего. Главная мысль книги — возвращение в современный культурный контекст ранее скрытых и мало известных широкой публике имен и произведений дальневосточных авторов — от времен харбинской эмиграции до наших дней. Александру Лобычеву важно показать подлинное своеобразие дальневосточной литературы в ее историческом развитии, ее немеркнущую художественную ценность в новом веке. Жизнь писателей, о которых говорится в книге, порой трагична, порой авантюрна, а порой и фантастична, как и сюжеты их произведений. Но свою дальневосточную кровь и русский голос эта литература сохраняет там, где жил или живет талантливый автор, где рождаются его книги. «Где русская литература, там и родина», — утверждает автор.
Второй том называется «Автопортрет с гнездом на голове: Искусство Приморья на рубеже веков» и рассказывает о современной художественной жизни Приморья, ее участниках и всем разнообразии течений и стилей. В книге собрано порядка пятидесяти эссе, в которых идет речь о творчестве более тридцати ведущих живописцев, графиков и скульпторов Приморья конца прошлого и начала нового веков. Эссе Александра Лобычева, в свое время арт-директора галереи PORTMAY, представляют собой не искусствоведческие академические статьи, а написанные в свободной форме творческие портреты художников, где исследуются истоки их творчества, раскрывается художественная индивидуальность стиля, рассказывается о конкретных периодах творческой жизни, анализируется эстетическое содержание отдельных серий, циклов работ и произведений. Автор подчеркивает, что на общем фоне современного российского и дальневосточного искусства, приморские художники отличаются художественной самостоятельностью, которое во многом связано не только их взаимодействием с отечественной и европейской традицией, но и с культурой восточных стран. В этом смысле приморское искусство — явление во многом уникальное, единственное в своем роде.
Двухтомник издан в подарочном варианте: оба тома напечатаны на мелованной бумаге, содержат более пятисот страниц, снабжены иллюстративным материалом и находятся в специальном футляре. В книге «Отплытие на остров Русский» содержится порядка двухсот фотографий, а в книге «Автопортрет с гнездом на голове» собрано более трехсот репродукций живописных и графических произведений приморских художников.
В оформлении книг и футляра использованы работы известного приморского художника Лидии Козьминой.
5. Тихоокеанский альманах «Рубеж» № 13/875
Очередной номер ежегодного литературного и исторического альманаха издательства «Рубеж». В нем опубликованы новые рассказы Лоры Белоиван (Тавричанка), Рассела Уоркинга (Чикаго), Эдуарда Русакова (Красноярск) и цикл новелл «Чилима» Игоря Кротова (Санкт-Петербург) — о «городе нашенском» 1990-х; песни из поэмы выдающегося поэта дальневосточной российской эмиграции Валерия Францевича Перелешина (1913-1992) «Поэма без предмета», публикуемые в России впервые; очерк Валерия Маркова «Очевидец» — к 75-летию гибели во Владивостоке Осипа Мандельштама; мемуары старообрядца из Аргентины Данилы Терентьевича Зайцева. Семья автора — выходцы из Приморья, поэтому право первой публикации предоставлено нашему альманаху; главы из книги Алексея Коровашко «Дерсу Узала»; статья Александра Лобычева о творчестве замечательного прозаика Виктора Пожидаева, живущего в приморском селе Чугуевка, а также многое-многое другое…
Тихоокеанское издательство «Рубеж»
Адрес: 690091, г. Владивосток, ул. Петра Великого, 4, офис 28
Телефон: +7 (423) 222-3458, факс: +7 (423) 222-3458
URL: www.almanahrubezh.ru
Книжный клуб «Невельской»
Адрес: 690091, г. Владивосток, ул. Адмирала Фокина, 10а
Телефон: +7 (423) 222-0551
Рюки Фукао — современный японский художник, работающий в различных жанрах и направлениях: живопись, графика, фотография и мелкая пластика. Его проект «Мори бито» — это множество небольших фотоисторий из жизни лесных духов, вместе образующих единую волшебную сказку. На фотографиях изображены мори бито – «лесные человечки», сделанные вручную самим Рюки Фукао, каждый из которых имеет собственное имя, характер и воплощает различные проявления природы.
По словам автора выставки (Рюки Фукао): «Мори бито – это духи леса. Наверное, лес, в котором они обитают, находится в наших сердцах. Быть может, и ты сумеешь его отыскать?».
Фукао Рюки родился в городе Осака в 1969 году. Учился в колледже дизайна, Нанива. Живет и работает в Осаке.
ХМ УНМ ДВФУ Артэтаж — музей современного искусства
Адрес: 690950, г. Владивосток, ул. Аксаковская, 12
Телефон: +7 (423) 260-8902
График работы: понедельник — пятница с 10 до 18, суббота — воскресенье с 11 до 17, вход бесплатный
Глава девятая. Закон мужает (продолжение)
Митрополит Вениамин обвиняется в том, что злонамеренно вступил в соглашение с… Советской властью и тем добился смягчение декрета об изъятии ценностей. Своё обращение к Помголу злонамеренно распространял в народе (Самиздат!). И действовал в согласии с мировой буржуазией.
Священник Красницкий, один из главных живоцерковников и сотрудник ГПУ свидетельствовал, что священники сговорились вызвать на почве голода восстание против советской власти.
Были выслушаны свидетели только обвинения, а свидетели защиты не допущены к показаниям. (Ну, как похоже!.. Ну, всё больше и больше…)
Обвинитель Смирнов требовал «шестнадцать голов». Обвинитель Красиков воскликнул: «Вся православная церковь — контрреволюционная организация. Собственно, следовало бы посадить в тюрьму всю Церковь!»
(Программа очень реальная, она вскоре почти удалась. И хорошая база для диалога коммунистов и христиан.)
Пользуемся редким случаем привести несколько сохранившихся фраз адвоката (С.Я. Гуровича), защитника митрополита:
«Доказательство виновности нет, фактов нет, нет и обвинения… что скажет история? — (Ох, напугал! Да забудет и ничего не скажет!) — Изъятие церковных ценностей в Петрограде прошло с полным спокойствием, но петроградское духовенство на скамье подсудимых, и чьи-то руки подталкивают их к смерти. Основной принцип, подчёркиваемый вами, — польза советской власти. Но не забывайте, что на крови мучеников растёт Церковь. — (А у нас не вырастет!) — больше нечего сказать, но и трудно расстаться со словом. Пока длятся прения — подсудимые живы. Кончатся прения — кончится жизнь…»
Трибунал приговорил к смерти десятерых. Этой смерти они прождали больше месяца, до конца процесса эсеров (как если б готовили их расстреливать вместе с эсерами). После этого ВЦИК шестерых помиловал, а четверо (митрополит Вениамин; архимандрит Сергий, бывший член Государственной Думы; профессор права Ю.П. Новицкий; и присяжный поверенный Ковшаров) расстреляны в ночь с 12 на 13 августа.
Мы очень просим читателя не забывать о принципе провинциальной множественности. Там, где было два церковных процесса, там было их двадцать два.
Глава девятая. Закон мужает (продолжение)
Ещё через неделю Патриарх отстранён и арестован. (Но это ещё не самый конец. Его пока отвозят в Донской монастырь и там будут содержать в строгом заточении, пока верующие привыкнут к его отсутствию. Помните, удивлялся не так давно Крыленко: а какая опасность грозит патриарху?.. Верно, когда подкрадётся, не поможешь ни звоном, ни телефоном.)
Ещё через две недели арестовывают в Петрограде и митрополита Вениамина. Он не был высокий сановник церкви, ни даже — назначенный, как все митрополиты. Весною 1917 — впервые со времён древнего Новгорода — избрали митрополита в Москве (Тихона) и в Петрограде (Вениамина). Общедоступный, кроткий, частый гость на заводах и фабриках, популярных в народе и в низшем духовенстве, их голосами и был избран Вениамин. Не понимая времени задачею своей он видел свободу церкви от политики, «ибо в прошлом она много от неё пострадала». Этого-то митрополита и вывели на
Петроградский церковный процесс (9 июня — 5 июля 1922). Обвиняемых (в сопротивлении сдаче церковных ценностей) было несколько десятков человек, в том числе — профессора богословия, церковного права, архимандриты, священники и миряне. Председателю трибунала Семёнову — 25 лет отроду (по слухам — булочник). Главный обвинитель — член коллегии Наркомюста П.А. Красиков — ровесник и красноярский, а потом эмигрантский приятель Ленина, чью игру на скрипке Владимир Ильич так любил слушать.
Ещё на Невском и на повороте с Невского что ни день густо стоял народ, а при провозе митрополита многие опускались на колени и пели «Спаси, Господи, люди Твоя!» (Само собою, тут же, на улице, как и в здании суда, арестовывали слишком ретивых верующих.) В зале большая часть публики — красноармейцы, но и те всякий раз вставали при входе митрополита в белом клобуке. А обвинитель и трибунал называли его врагом народа (словечко уже было, заметим).
От процесса к процессу сгущаясь, уже очень чувствовалось стеснённое положение адвокатов. Крыленко ничего нам не рассказал о том, но тут рассказывает очевидец. Главу защитников Бобрищева-Пушкина самого посадить загремел угрозами Трибунал — и так это было уже в нравах времени, и так это было реально, что Бобрищев-Пушкин поспешил передать адвокату Гуровичу золотые часы и бумажник… А свидетеля профессора Егорова Трибунал и постановил тут же заключить под стражу за высказывания в пользу митрополита. Но оказалось, что Егоров к этому готов: с ним — толстый портфель, а в нём — еда, бельё и даже одеяльце.
Читатель замечает, как суд постепенно приобретает знакомые нам формы.
Глава девятая. Закон мужает (продолжение)
Московский церковный процесс (26 апреля — 7 мая 1922), в Политехническом музее, Мосревтрибунал, председатель Бек, прокуроры Лунин и Лонгинов. 17 подсудимых, протоиереев и мирян, обвинённых в распространении патриаршего воззвания. Это обвинение — важней самой сдачи или несдачи ценностей. Протоиерей А.Н. Заозёрский в своём храме ценности сдал, но в принципе отстаивает патриаршье воззвание, считая насильственное изъятие святотатством — и стал центральной фигурой процесса — и будет сейчас расстрелян. (Что и доказывает: не голодающих важно накормить, а сломить в удобный час церковь.)
5 мая вызван в Трибунал свидетелем — патриарх Тихон. Хотя публика в зале — уже подобранная, подсаженная (в этом 1922 год не сильно отличается от 1937 и 1968), но так ещё въелась закваска Руси и так ещё плёнкой закваска Советов, что при входе Патриарха поднимается принять его благословение больше половины присутствующих.
Патриарх берёт на себя всю вину за составление и рассылку воззвания. Председатель старается допытаться: да не может этого быть! да неужели своею рукой — и все строчки? да вы, наверно, только подписали, а кто писал? а кто советчики? И потом: зачем вы в воззвании упоминаете о травле, которую газеты ведут против вас? (Ведь травят вас, зачем же это слышать нам?..) Что вы хотели выразить?
Патриарх — Это надо спросить у тех, кто травлю поднимал, с какой целью это поднимается?
Председатель — Но ведь это ничего общего не имеет с религией!
Патриарх — Это исторический характер имеет.
Председатель — Вы употребили выражение, что пока вы с Помголом вели переговоры — «за спиною» был выпущен декрет?
Патриарх — Да.
Председатель — Таким образом вы считаете, что Советская власть поступила неправильно?
Сокрушительный аргумент! Ещё миллионы раз нам его повторят в следовательских ночных кабинетах! И мы никогда не будем сметь так просто ответить, как
Патриарх — Да.
Председатель — Законы, существующие в государстве, вы считаете для себя обязательными или нет?
Патриарх — Да, признаю, поскольку они не противоречат правилам благочестия.
(Все бы так отвечали! Другая была б наша история!)
Идёт переспрос о канонике. Патриарх поясняет: если Церковь сама передаёт ценности — это не святотатство, а если отбирать помимо её воли — святотатство. В воззвании не сказано, чтобы вообще не сдавать, а только осуждается сдача против воли.
Изумлён председатель товарищ Бек — Что же для вас в конце концов более важно — церковные каноны или точка зрения советского правительства?
(Ожидаемый ответ — …советского правительства.)
— Хорошо, пусть святотатство по канонам, — восклицает обвинитель, — но с точки зрения милосердия!!
(Первый раз и за 50 лет последний вспоминают на трибунале это убогое милосердие…)
Проводится и филологический анализ. «Святотатство» от слово свято-тать.
Обвинитель — Значить, мы, представители советской власти, — воры по святым вещам?
(Долгий шум в зале. Перерыв. Работа комендантских помощников.)
Обвинитель — Итак, вы представителей советской власти, ВЦИК, называете ворами?
Патриарх — Я привожу только каноны.
Далее обсуждается термин «Кощунство». При изъятии из церкви Василия Кесарийского иконная риза не входила в ящик, и тогда её топтали ногами. Но сам Патриарх там не был?
Обвинитель — Откуда вы знаете? Назовите фамилию того священника, который вам это рассказывал! (= мы его сейчас посадим!)
Патриарх не называет.
Значит — лож!
Обвинитель наседает торжествующе — Нет, кто это гнусную клевету распространил?
Председатель — Назовите фамилии тех, кто топтал ризу ногами! — (Они ведь при этом визитные карточки оставляли.) — Иначе Трибунал не может вам верить!
Патриарх не может назвать.
Председатель — Значит, вы заявляете голословно!
Ещё остаётся доказать, что Патриарх хотел свергнуть советскую власть. Вот как это доказывается: «агитация является попыткой подготовить настроение, чтобы в будущем подготовить и свержение».
Трибунал постановляет возбудить против Патриарха уголовное дело.
7 мая выносится приговор: из семнадцати подсудимых — одиннадцать к расстрелу. (Расстреляют пятерых.)
Как говорил Крыленко, мы не шутки пришли играть.
