В путешествии я пребываю большей частью в двух состояниях: восторга или сонливости. Я с восторгом пожираю глазами земные просторы, формы новых мест и глотаю произведения местной пищевой промышленности.

В Босфоре Восточном, у входа в горловину Золотого Рога, стояла носом на восток «Антонина Нежданова», облёванная десантниками-резервистами — великая певица и маленький кораблик. Навстречу ей, освещая небо, двигалась «Правящая Принцесса» — инопланетный корабль, садившийся некогда на Афинские холмы. Парфенон, храм Афины, Пропилеи — весь Акрополь до мельчайшего камушка был погружён в трюмы.

Питер для меня — чистый норд-вест, край света. А я живу как раз на противоположной стороне континента и даже за пределами оного. До Японии рукой подать. И ближайшая радиостанция, доступная моему транзистору, называется не «Ностальжи» и не «Европа-плюс», а «Вакканай-US NAVY». Слушаешь, и толща вод морских и атмосфера становятся прозрачней, и виден в небе бритый подбородок пилота японской береговой охраны. Пролив Лаперуза, Крильон, Соя-мисаки. Жерла береговых орудий. Форпост. Матросик-часовой выплывает из тумана и просит закурить.

Сегодня солнечный денёк. С юга и чуточку с запада, значит из Китая, дует ветер. Если бы он ещё круче повернул, то это был бы уже северо-западный ветер, норд-вест, и он мог бы вполне принести какой-нибудь клочок бумаги, исписанный понятным мне языком. Это так естественно в начале месяца получить от подружки привет. Короткий, как обрывок музыкальной фразы на убегающей волне радиоприемника.

Тут, дети мои сердешные-сметливые, не просто огород да культивация.

Не успел тятенька плёнкой прозрачной теплицу обтянуть, а мамка землицу вскопать да посеять кой-чего, как тут же и жабка небольшенькая поселилась. А как рассада на вершок поднялась, так жилица наша и забеременела. Кто уж к ней подкрался — не заметила я.

Было это давным-давно, когда ты уже жила, но была ещё крошечной девочкой размером с голубую пуговицу от маминой кофты. Жил тогда в нашем царстве-государстве старик, который был так стар, что забыл, что живёт, а зачем живёт — и подавно не знал. Жил себе по привычке: разводил жиденько краску и красил мир в серый цвет. Называл себя «старый мазилка», а кошку его Муркой звали…

Мечтаю попасть в серёдку симфонического оркестра. Хотя бы в качестве какого-нибудь жука или мышки. Нет, жука могут раздавить, а при виде мышки первые, вторые скрипки и альтихи поднимут визг и побросают смычки…

Поехал я в Россию. Сел в автобус и приехал в городок, названия которому не знаю. Речка течёт, дома старинные, заборы высокие и храмы стоят на возвышенных местах — все ладом устроено. Со мной рядом сидит древнерусский дед. Лобастый и курносый, как узелок пеньковой верёвки, вылитый Боб Кречетов или Витя Зорин. «Как ваш город-то называется, батя, — спрашиваю, — и область какая?» — «Димитривский город, а область — не знаю ничаво», — отвечает.

С 7 на 8 ноября 2001 года. Меня знакомят с весьма пожилой дамой, откуда-то из 20-30-х годов. Рассказывают, что она очень близко знала Маяковского. Я взволнован и предчувствую что-то необычайное, какие-то такие детали из жизни поэта, которые нигде никем не описаны и которые способны перевернуть все хрестоматийные представления о нём.

У нас в Аниве через речку Лютогу был переброшен подвесной мост на стальных тросах и на трёх опорах. Рядом спасательная станция, для краткости — «спасалка». Работники спасалки по сезонам года развешивали разные предупреждающие знаки — вроде того, что «Нырять с моста запрещено, штраф 5 рублей», «Осторожно, на реке ледостав» (ледоход или вообще — сыро)…