Эта выставка также является частью большой коллективной выставки портретов, проходившей в 2009 году в залах Приморского отделения СХР. Напоминаем, что куратором этой выставки была Ольга Зотова, которая проделала титаническую работу, собрав в одном месте в одно время представителей разных поколений, для того, чтобы показать что происходило в жанре портрета в нашем городе, начиная с пятидесятых годов прошлого века.
Конечно, если вспомнить известную присказку, что хорошей женщины никогда не бывает много, то можно сказать, что эротического искусства тоже никогда не бывает в избытке. Но, глядя на цунами порнографического гламура, затопившего телевизионный экран, Интернет, глянцевые страницы журналов, рекламу всевозможного вида, поневоле задумаешься: может, табу, которым государство, церковь, общество в целом веками сковывали эротическое искусство, словно поясом верности нежные места средневековых куртуазных дам, имело смысл?.. Категоричного и однозначного ответа, наверное, и быть не может, хотя сегодня ясно: когда снимается официальное табу, у эротического искусства тут же появляются новые враги — это, прежде всего, порнография как таковая и плотно прилегающий к ней гламур. Эти сиамские близнецы пошлости, бездарности, чувственной тупости и эстетической глухоты всё время пытаются опять загнать в подполье поистине народное, радостное, весёлое и свободное искусство эротики. Как насмотришься пластмассовой смертной тоски в элитарных изданиях, фильмах, галереях, где бесполая имитация любви преподносится как эксклюзивная эротика, то и вспомнишь что-нибудь живое и общедоступное из детства: «В городе Калязине / Нас девчата сглазили. / Если бы не сглазили, / Мы бы с них не слазили».
Понятно, что было бы смешно даже пытаться втиснуть вселенную Эроса в какие-либо строгие толкования или формулировки. Но всё-таки главное, пожалуй, заключается вот в чём, и тут уж без пафоса не обойтись: эротическое искусство — это свобода и жизнь, ненависть к эротике с одной стороны, и порнография с другой — это насилие и смерть. В общем, как сказал Че Гевара: эротика или смерть! Любовь и эротическое искусство воистину творят земной свет, способный достичь космоса. Ведь и фаллос, столь крепко укоренённый в земном, в своём творческом состоянии смотрит в небо. Ну а всякие попытки очистить эротическое искусство от чувственности, или, наоборот, лишить духовного начала, просто уничтожают его. Оно, как и во все времена, живёт только в единении земного и небесного, в слиянии инь и ян. Как об этом и написал замечательный поэт и писатель Юз Алешковский в своих стихах под псевдонимом Юз-Фу: «Пусть династию Сунь / сменяет династия Вынь — / лишь бы счастлив был Ян, / лишь бы кончила Инь…» И вот эта вертикаль Эроса, как мне видится, заслуживает сегодня в нашем родном отечестве гораздо большего внимания и поддержки, чем вертикаль власти. Власть, как заведено, преходяща, она неизбежно падет, а Эрос хоть и вечен, но ждёт заботы, внимания и искусства. На этом с лозунгами пока и закончим.
Эротический образ в искусстве требует от художника всего профессионализма и всего душевного и чувственного опыта, причём самого потаённого, то есть он должен решиться на полный выплеск творческой энергии и предельную искренность. Афористичный и остроумный писатель Виктор Шкловский ещё в тридцатых годах прошлого века заметил по этому поводу: «Ведь нельзя же так: одни в искусстве проливают кровь и семя. Другие мочатся. Приёмка по весу». Пусть даже эта искренность и примет вдруг самые непривычные, самые странные или абсурдные формы. Творческую удачу и скорое понимание зрителей на этом пути никто, понятное дело, не гарантирует. Зато безвкусица и фальшь проявляются неизбежно, и никакой салонной пудрой этого не скрыть. Художника, который красиво проходит по лезвию эротического искусства, не оступаясь ни в пошлость, ни в банальность, ни в снобизм, ведёт особый дар, врожденная эстетическая интуиция, свободное воображение, чувство юмора, наконец. Без приправы иронии, озорства и даже народной похабщины, конечно, может обойтись то или иное произведение, но невозможна эстетика эротического искусства в целом.
Эротическое искусство Приморья в советское время, как и везде на просторах нашей любвеобильной, но запертой в казармы родины, не сказать, чтобы свободно дышало, но существовало, таясь по мастерским, в домашних собраниях и прочих укромных местах, куда бы не достал взгляд партийных властей и прочих надзирателей. Пожалуй, только Виктор Фёдоров, творец собственного океана и своих мифических купальщиц, всегда оставался верен древнему эротическому зову искусства. Но ведь его работы практически и не попадали на выставки, вечно их заворачивали за так называемый формализм и любовь к странным женщинам. Вот почему только в конце прошлого века и начале нынешнего отдельные эротические работы, а затем и выставки стали изредка экспонироваться в галереях Владивостока, внося радостное оживление в привычный ландшафт приморского искусства. И в этом ландшафте знаменитая работа Юрия Волкова «Девчата с Шикотана», растиражированная в советских журналах, была, пожалуй, самым эротичным приветом с Дальнего Востока. Простонародные бёдра, прикрытые рабочими юбками, и открытые с ямочками коленки, между прочим, действительно завораживали зрителей и привлекли на Курильские острова немало юных искателей любовных приключений. Времена в своём роде, конечно, стояли замечательные — достаточно невинного, легчайшего эротического намёка, — и это уже повергало в священный трепет. Так что, получается, и в табу есть своя несомненная польза.
Выставка эротического искусства «Не шей ты мне, матушка, красный сарафан» в галерее PORTMAY уже своим названием многим обязана Рюрику Тушкину, в творчестве которого ярко и своеобразно соединились и народный юмор, и эстетика карнавала, и авангардное искусство прошлого века. И всё это переплавилось в душе художника — умной, нежной и печальной, когда он мог одновременно видеть и смешные стороны жизни, и её темные глубины, и её красоту и поэзию. Каждое из его произведений, представленных в экспозиции, могло бы стать символом этой выставки. Например, работа «Воспоминание о Самаре», где экстравагантная дама в чём мать родила, некрасивая, но поразительно притягательная в своей простодушной наготе и открытости миру, сидит посреди русской зимы на стуле и наигрывает на баяне. И уж тем более выражает сам дух экспозиции работа «Двойной портрет» — эмоциональная, выдержанная в коричневато-красных тонах, просто раскалённая внезапным ударом любви и страсти, который поразил двух обнявших влюбленных, пронзил и соединил красной рыбой на веки вечные.
Каким-то внутренним светом наивной поэзии близки работам Тушкина холсты Юрия Аксёнова, порой удивляющие довольно раскованной фантазией, если не сказать откровенностью. Его «Небесные цветы», что расцвели над двумя обессиленными любовниками, наверное, наблюдали в своей жизни многие, но как превратить это невыразимое ощущение любовного полёта в зримый образ? Да, например, именно так, как это и сделал художник, сгустив чувства и колорит в цветы небесного фейерверка, который распустился то ли в ночном небе, то ли в голове этих двоих пленников страсти, то ли во всей вселенной. Ну а уж над его картиной «Ах, зачем эта ночь так была хороша…» — вообще хочется плакать светлыми слезами раскаяния и умиления, глядя на эту дымчато-лиловую вечернюю девушку с забытым одуванчиком в руке, ушедшую в свои девичьи, точнее, уже женские мысли.
Примечательно, что стоит народному мотиву, сюжету, просто анекдоту или, что называется, случаю из жизни овладеть сознанием художника, как у него тотчас просыпаются воображение и фантазия, оживает чувство юмора и, как это ни странно на первый взгляд, появляется подлинный лиризм. Все эти приметы вообще отличают народное искусство, будь это «Заветные сказки» Афанасьева, эротический лубок, или частушки «с картинками». Вот и Владимиру Погребняку удалось обрести индивидуальную манеру письма, создать мир, вроде бы полный незатейливой действительности, и в то же время преображённый в народную сказку — анекдотичную, весёлую и очень человечную. Художник не возвышает своих героев, не унижает, а смотрит на них как добрый и мудрый клоун. Все его мартовские коты, крутящиеся колесом женщины, красотки, надевающие на пляж чулки в сеточку, — это всё персонажи нашего общего русского цирка. Нам сюда ещё в детстве билет всучили, так что нечего нос воротить, надо его обживать и очеловечивать.
Собственно, этим же самым занимается и Александр Арсененко в своей небольшой серии работ «Приключения резиновой женщины» — он превращает сексуальные нелепости, слабости, тайные абсурдные склонности современного человека в забавную сказку, в которой много смешного, но и немало щемящей жалости. По крайней мере, в героине его работ, которую судьба кидает то в объятия совершающего побег заключенного, то в судорожные руки тонущего матроса, обаяния не меньше, чем в Мальвине, подруге деревянного плейбоя Буратино. Ещё неизвестно наверняка, кто резиновый, а кто деревянный.
Цирк, а точнее, бестиарий Всеволода Мечковского, художника давно и безвозвратно нырнувшего в сексуальное бессознательное, конечно, будет пожёстче. Художник, как и хирург, порой делает надрезы в самых болезненных местах, но это опять же с целью облегчить страдания. Он проникает в такие запретные области сексуальных переживаний, чувств и образов, куда не всякий осмелится заглянуть. А заглянуть нужно, потому что сексуальное подполье порождает, как известно, чудовищ, которые при свете эротического искусства быстро испускают дух. В этом смысле о многом говорят такие его работы как «Гарпия», «Женщина-дракон»… Да и «Плечевая» — в конце концов, кто-то же должен оставить в искусстве образ этих многострадальных женщин-тружениц наших дорог. Всеволод в этом случае поступает как истинный гуманист, наследник художников-передвижников. Ну какой гламурный художник обратиться к образу плечевой, что вы!
Надо сказать, что эта экспозиция эротического искусства радует не просто разнообразием, но и обилием именно сюжетных произведений. Пожалуй, даже на предыдущей выставке «Русская мандала», сюжетов было поменьше. Дело в том, что современные выставки довольно скудны по жанрам, как правило, зрителям предлагают пейзаж в разных вариантах — морской, городской, деревенский, натюрморт, реже просто портреты, а тематическая, сюжетная картина, в общем, редкость. Надеюсь, что и у самих зрителей после этой экспозиции чуть изменится видение и понимание эротического искусства, потому что под эротикой публика чаще всего подразумевает лишь банальную обнажёнку, как говорят художники, да ещё с этакой тошнотворной салонной лакировкой.
Эротический мир поистине необъятен в своих темах и сюжетах, был бы талант и желание увидеть его хотя бы и в повседневной жизни. У Анны Щёголевой всё это есть, о чем и говорят её полотна «На пляже» и «Он, она и утренний кофе». Ходишь, наблюдаешь всю эту привычную обыденность тысячу раз, а потом художник берёт эпизод, который просто рядом, и создаёт произведение — реальное, с умом и юмором, с героями, на которых пялишься как в первый раз, настолько они интересны. Эта парочка на пляже, связанная воздушным, но явным сексуальным контактом, что и подтверждают выразительные детали, подмеченные автором; эти персонажи античных вакханалий, принявшие облик каких-нибудь боцмана Лехи и подружки его Ленки, — вот он, живой эротический мир наших дней. Так что неправ был Николай Васильевич Гоголь, вовсе и не скучно жить на этом свете, господа! По крайней мере, когда есть под рукой он/она и утренний кофе.
Евгений Макеев, всегда настроенный на ироничную выдумку, на парадоксальную игру со своими героями, в которых сквозь современные черты просматриваются фигуры библейских персонажей, со временем всё больше и больше концентрируется на вечных сюжетах Божественной комедии, по сценарию которой, собственно, и разыгрывается вся наша жизнь. Осыпается многокрасочное убранство мира, сметается великолепная шелуха деталей — и остаются на сцене он, она, стул, ложе любви, оно же — неотвратимое узилище пытки, и просто свет — направленный на персонажей, словно луч рампы, вполне безжалостный к участникам всей этой мистерии. В столь аскетичном интерьере и развивается действие его триптиха «Антропология», где всего три акта — вечер, ночь, утро. История любви, сжатая до символа, в триптихе художника приобретает черты ритуала, напоминающего путешествие по дантовским кругам ада, способным как вознести человека к свету, так и опустить в бездну, где и тьма может ослепить.
Таинственной и тревожной атмосферой мифа наполнены и картины Олега Подскочина. Три его работы, представленные на выставке, весьма сложные по своим жанровым признакам, можно с полным правом назвать и вольными историческими легендами, и романтическими балладами с готическим оттенком, и опытами эротического сюрреализма. Суть не в определениях, каждое их которых можно и принять, и отвергнуть, а в том, что его произведения — это сюжетные истории, захватывающие одновременно и напряжением изображенного события, и эмоциональной, пластичной живописью, сознательно и красиво использующей приёмы старых мастеров. Сколь ни набило оскомину вездесущее словечко постмодернизм, но к творчеству Подскочина оно вполне применимо. Его полотно «Лукреция: эпизод из римской истории», решённое художником словно мизансцена классической трагедии, воскрешает известную легенду о знатной римлянке Лукреции, которая стала символом целомудрия и верности. Обесчещенная в отсутствие мужа одним из римских военачальников, она вызывает супруга из похода, рассказывает ему о своей беде и убивает себя кинжалом.
В наши времена, когда все избегают художественного пафоса, страшась показаться смешными и старомодными, Подскочин уверенно задаёт высокий драматический тон в своих картинах, хотя иронии он тоже не чужд, — и они быстро ломают всякое предубеждение. Его холст «Амбарные ключи» — это же просто лабиринт сюжетных ходов, по которым может развиваться история этой женщины, стоящей у средневекового окна с таким гордым и властным выражением лица, что становится ясно — она решилась на крайний поступок, скорее всего, кровавый. И ключи, ключи играют здесь свою роковую роль. Кто станет жертвой — муж, любовник, или соперница, неизвестно. Но ужасная и высокая трагедия неминуемо произойдет. Может быть, она будет вариантом трагедии леди Макбет, о которой писал Владислав Ходасевич: «Леди долго руки мыла, / Леди крепко руки терла. / Эта леди не забыла / Окровавленного горла».
Ну а «Нянечка» — этот сексуальный кошмар, вытащенный из детских мучительных снов и комплексов, это воплощение похотливой алчности, — предмет для отдельного разговора. Здесь можно вспомнить бездну персонажей — от реальных нянечек советских детсадов и интернатов до Маркиза де Сада и Зигмунда Фрейда. Пожалуй, только одна работа из экспозиции по своему жутковатому и изысканному эротическому антуражу перекликается с «Нянечкой» — холст «Её клоун» Лили Зинатулиной. Эта опасная женщина в маске, с руками, перетянутыми кожаными ремешками, с острой, как кончик лезвия, грудью, разложившая на столе перед собой китайские палочки для еды и разрезанный гранат, таит в себе тайну, прикосновение к которой не известно чем закончится. Похоже, беззаботной любви тут не предвидится.
Путешествие по выставке эротического искусства действительно напоминает очарованное блуждание в лабиринте, где странника поджидают самые крутые повороты эротической темы, которая, конечно, больше чем тема. Прибрежная любовь, если воспользоваться названием работы Виктора Серова, принимает в произведениях почти тридцати художников разнообразные формы — реалистические, сказочные, фантастические, сюрреалистические, абстрактные. Это если говорить о стилях и направлениях представленных работ, а сами они могут быть и смешными, и восторженными, и нежными, и просто страшными. В общем, всё, как и в реальности, которая наполовину состоит из придуманных нами снов и зеркальных отражений. Ну а поскольку лабиринт границ не имеет, то графический лист Лидии Козьминой приведёт вас прямиком на каналы Джоу Джуана, китайской Венеции. Обратите внимание, вон там, в открытом окошке, видна влюбленная парочка: утомленная женщина и мандарин за её бедром, сочиняющий утренние стихи: «Прошла гроза, умолкнул гром на время, до поры. / Пролились облака дождём с Нефритовой горы. / Почти без сил, едва дыша (чему я очень рад), / Встает подруга не спеша, чтобы надеть халат». Скорее всего этого мандарина зовут Тун Хай.
Вот кончиками пальцев ощущаю, что, следуя традиции и отвечая ожиданиям публики, нужно бы что-нибудь сказать о поэтическом образе женщины, о том, что эротическое искусство воспевает там, что ли, чего-то… Но не стану я повторять эти унылые банальности, а открою лучше женщинам древний русский заговор на удержание вертикали Эроса, уверен, в нём больше поэзии и толку, в том числе и для искусства. И простите за точность народных выражений — из заговора слов не выбросишь, волшебство исчезнет: «А по моему слову после того, чтоб у раба Божьего имя рек хуй до молодой жены стоял неколебимо, и крепко, и яро, як тот камень на его немощах и болестях. А не будет стояти — то камень тот треснет и откинется, и все немощи и болести назад возвернутся, бо хуй стояч тому камени и ключ, и замок, и закрепка. А на хуй стояч злое око и злой наговор — прячь от них к молодой жене в полое место, бо там они на него силу не имут. Нет моим словам ни недоговора, ни переговора; будь ты, мой приговор, крепче камня и железа».
Название выставки родилось от буквального следования событиям художественной жизни Приморского края последнего десятилетия: для художников Владивостока и Уссурийска Китай стал хорошо знакомым, близким, отвечающим творческой потребности в интересной и самобытной натуре местом.
Каждый из четырёх участников выставки — Лидия Козьмина, Олег Подскочин, Евгений Макеев, Евгений Пихтовников — побывали в городах и провинциях Китая не единожды: с выставками, в творческих поездках, в качестве преподавателей художественных вузов. Это хорошо иллюстрирует общую ситуацию, в которой русское искусство является предметом всестороннего интереса.
Сегодня он у соседей без преувеличения огромный. Существует Музей русского искусства в Харбине, открываются частные галереи, популяризирующие русскую живопись, выпускаются солидные художественные альбомы, посвящённые русским художникам. Десятки произведений современных живописцев российского Дальнего Востока «уезжают» в Китай. Российские галеристы и художники — постоянные участники международных выставок и арт-ярмарок в Пекине, Шанхае, Харбине и др. Впрочем, эту тему невозможно трактовать исключительно с позиций современного арт-рынка.
Интерес к масляной живописи, нетрадиционной для китайского искусства технике, возник ещё в 18 веке, благодаря русским художникам, оказавшимся в Китае. Не имевшие конкретных просвещенческих задач, они организовывали выставки и студии, в которых обучали желающих живописи и рисунку, основываясь на классической русской традиции.
ХХ век стал переломным: обучавшиеся в соответствии с программой «Учиться у СССР» в художественных вузах Москвы и Санкт-Петербурга (Ленинграда) студенты по возвращении на родину устраивали выставки, творческие отчёты, приходили преподавать в школы и вузы, прививая новому поколению искреннюю любовь к русскому искусству.
Справедливости ради следует сказать, что обогащение стало взаимным. Китай оказался художественным космосом, упорядоченным в соответствии с совершенно иными законами, нежели западно-европейская традиция, которой следует Россия. Несколько лет назад в одном из своих интервью перед отъездом на семестр в Чаньчуньскую художественную школу Евгений Макеев говорил: «… мне очень интересно узнать настоящий — нетуристический Китай, искусство. Я видел, как они, обмокнув кисть в воду, пишут на асфальте. Через минуту все это высыхает и исчезает. Важен процесс…»
О своих первых впечатлениях о Китае говорит Лидия Козьмина: «Там я впервые увидела каллиграфию. Иной подход к пространству, тушь и кисти в качестве инструментов и материала, рисовая бумага — чудесные тонкие вещи, отражающие отношение восточного художника к внешнему миру. Культура Китая — это кладезь сюжетов…».
Настоящая выставка – интересный творческий результат. Часть работ, вошедших в экспозицию, — написаны в китайской деревне на воде Чжоу Чжуан летом 2010 года, где побывала на этюдах группа приморских художников. Водная гладь, окутанная горячим маревом августа, мостики через каналы, дворики с обязательными красными фонариками живо запечатлены в серии этюдов маслом. Китайская Венеция (так поэтически называют деревню Чжоу Чжуан) получилась по-европейски живописной, легкой, праздничной.
Другая часть выставки — работы Евгения Макеева, Лидии Козьминой и Олега Подскочина: натюрморты со шкатулкой, фруктами, философское полотно из серии, связанной с увлечением идеями конфуцианского учения. Они написаны под влиянием глубинного ощущения культуры другой страны, волею обстоятельств оказавшейся для Приморья самым ближним соседом, культуры, интонациями которой человек проникается исподволь, сохраняя свой голос.
Название выставки родилось от буквального следования событиям художественной жизни Приморского края последнего десятилетия: для художников Владивостока и Уссурийска Китай стал хорошо знакомым, близким, отвечающим творческой потребности в интересной и самобытной натуре местом.
Каждый из четырёх участников выставки – Лидия Козьмина, Олег Подскочин, Евгений Макеев, Евгений Пихтовников — побывали в городах и провинциях Китая не единожды: с выставками, в творческих поездках, в качестве преподавателей художественных вузов. Это хорошо иллюстрирует общую ситуацию, в которой русское искусство является предметом всестороннего интереса.
Сегодня он у соседей без преувеличения огромный. Существует Музей русского искусства в Харбине, открываются частные галереи, популяризирующие русскую живопись, выпускаются солидные художественные альбомы, посвящённые русским художникам. Десятки произведений современных живописцев российского Дальнего Востока «уезжают» в Китай. Российские галеристы и художники – постоянные участники международных выставок и арт-ярмарок в Пекине, Шанхае, Харбине и др. Впрочем, эту тему невозможно трактовать исключительно с позиций современного арт-рынка.
Интерес к масляной живописи, нетрадиционной для китайского искусства технике, возник ещё в 18 веке, благодаря русским художникам, оказавшимся в Китае. Не имевшие конкретных просвещенческих задач, они организовывали выставки и студии, в которых обучали желающих живописи и рисунку, основываясь на классической русской традиции.
ХХ век стал переломным: обучавшиеся в соответствии с программой «Учиться у СССР» в художественных вузах Москвы и Санкт-Петербурга (Ленинграда) студенты по возвращении на родину устраивали выставки, творческие отчёты, приходили преподавать в школы и вузы, прививая новому поколению искреннюю любовь к русскому искусству.
Справедливости ради следует сказать, что обогащение стало взаимным. Китай оказался художественным космосом, упорядоченным в соответствии с совершенно иными законами, нежели западно-европейская традиция, которой следует Россия. Несколько лет назад в одном из своих интервью перед отъездом на семестр в Чаньчуньскую художественную школу Евгений Макеев говорил: « … мне очень интересно узнать настоящий — нетуристический Китай, искусство. Я видел, как они, обмокнув кисть в воду, пишут на асфальте. Через минуту все это высыхает и исчезает. Важен процесс…»
О своих первых впечатлениях о Китае говорит Лидия Козьмина: «Там я впервые увидела каллиграфию. Иной подход к пространству, тушь и кисти в качестве инструментов и материала, рисовая бумага – чудесные тонкие вещи, отражающие отношение восточного художника к внешнему миру. Культура Китая – это кладезь сюжетов…».
Настоящая выставка – интересный творческий результат. Часть работ, вошедших в экспозицию, — написаны в китайской деревне на воде Чжоу Чжуан летом 2010 года, где побывала на этюдах группа приморских художников. Водная гладь, окутанная горячим маревом августа, мостики через каналы, дворики с обязательными красными фонариками живо запечатлены в серии этюдов маслом. Китайская Венеция (так поэтически называют деревню Чжоу Чжуан) получилась по-европейски живописной, легкой, праздничной.
Другая часть выставки – работы Евгения Макеева, Лидии Козьминой и Олега Подскочина: натюрморты со шкатулкой, фруктами, философское полотно из серии, связанной с увлечением идеями конфуцианского учения. Они написаны под влиянием глубинного ощущения культуры другой страны, волею обстоятельств оказавшейся для Приморья самым ближним соседом, культуры, интонациями которой человек проникается исподволь, сохраняя свой голос.
Драгоценное искусство миниатюры развивалось вместе с книгой, будь это древнеегипетские папирусные свитки, античные кодексы на пергаменте, или византийские и европейские средневековые манускрипты, где помимо иллюстраций в художественную миниатюру превращались инициалы, заглавные буквицы, заставки, орнаменты, сплетенные из рыб, птиц, растений, а то и человеческих тел. Что же касается цивилизаций Азии и Востока, то нет, пожалуй, местности или страны, где бы не расцветало искусство миниатюры — в Персии, Армении, Грузии, Средней Азии, Индии, Китае, Японии… В средние века существовали десятки школ и стилей миниатюрной живописи по всему свету. Книга, в каком бы она виде не рождалась, с помощью миниатюры становилась не только хранилищем мысли и литературы, но и сокровищем искусства. Так слово становилось явленным миром, воплощённым духом, а книга обращалась в храм, способный перемещаться во времени и пространстве — из эпохи в эпоху, с одного материка на другой.
Драгоценным в миниатюре было всё — начиная от текстов Библии и других священных писаний, произведений прославленных поэтов, ученых, путешественников, иллюстрированных миниатюрами мастеров, до самой краски, что добывалась из драгоценных камней и минералов. Например, в персидской миниатюрной живописи художники использовали золото, серебро, ляпис-лазурит, киноварь, малахит… Сегодня трудно представить, какое ошеломляющее впечатление производила украшенная миниатюрами книга на тех, кто брал её в руки, какой восторг и трепет она вызывала — изысканное каллиграфическое письмо, сверкающие, чистые цвета, изящные линии, рисующие животных, растения и героев, священные или волшебные сюжеты иллюстраций, оживляющие слова пророков и поэтов.
Постепенно имена художников, авторов миниатюр, прежде безвестные, стали оставаться в истории, а затем и сама миниатюра вышла за пределы книги и приобрела значение самостоятельного искусства. Особое место заняла портретная миниатюра, завоевавшая уже в эпоху Возрождения почётное место среди жанров изобразительного искусства. Миниатюрный портрет по понятным причинам был настолько востребован и популярен, в том числе и в России, что в конце 18 века в Академии художеств в Санкт-Петербурге был даже открыт специальный класс миниатюрной живописи. И русские художники, такие как Г.И. Скородумов, В.Л. Боровиковский, Н.И. Аргунов и другие, оставили образцы тонкой и одухотворенной портретной миниатюры. Но в конце девятнадцатого века миниатюрный портрет с появлением дагерротипа и фотографии утратил свою привлекательность, хотя и не сказать, что исчез окончательно, скорее, переместился на периферию изобразительного искусства, стал уделом мастеров-одиночек, работающих из любви к миниатюре или по заказу редких клиентов.
И хотя миниатюра в девятнадцатом и двадцатом веках обрела в России новое рождение в лаковой народной живописи, надо признать, что как самостоятельный вид станкового искусства, то есть искусства чистого, без всякого прикладного назначения, она уже более ста лет переживает период забвения, если не сказать упадка. А то, что порой предлагается и понимается под видом миниатюры, чаще всего представляет собой всего лишь эскизы, этюды маленького формата. И вот тут-то и встаёт вопрос об отличительных чертах миниатюры, на который не так-то легко ответить. Но, видимо, следует признать, что миниатюра — это картина в её традиционном восприятии, то есть законченное, состоявшееся и в содержательном, и в формальном смысле произведение небольших размеров. Как правило, миниатюра требует внятного сюжета, тонко организованной композиции, точного рисунка и живописного мастерства. То есть того же, что и всегда, но в более концентрированном, что ли, виде. А вот в жанровом отношении она может быть и сюжетным произведением, и портретом, и натюрмортом, и интерьером, и пейзажем… И, наконец, самое, пожалуй, трудно достижимое, сокровенное и притягательное в миниатюре — это её эстетическая самостоятельность, цельность и способность при минимальных размерах вместить многое. Когда у художника всё сходится и работа получается, миниатюра становится той самой каплей росы, в которой может отразиться весь мир. Именно так выражали сущность дзен-буддийского искусства и философии восточные мудрецы и поэты.
Все эти характеристики миниатюры самым неожиданным образом и подтверждаются и разрушаются, точнее, расширяются на удивительной выставке «Очень маленькие картины», что представлена в галерее PORTMAY. Дело в том, что эта экспозиция миниатюр вовсе не собрание образцов некоего канона, а творческий поиск, мастерская авторов, вынесенная к зрителю. Именно сам процесс эксперимента, когда каждый художник пытается лично для себя определить, как же он понимает искусство миниатюры, увлекает необыкновенно, заставляет вновь и вновь всматриваться в эти маленькие работы.
Хотя нужно вспомнить, что этой экспозиции уже предшествовали некоторые опыты. Например, выставка миниатюр Лидии Козьминой, что состоялась в арт-галерее «Арка» в 2000 году, пожалуй, была первой ласточкой в современном искусстве Приморья в этом направлении. Затем зрители смогли увидеть маленькие этюды знаменитого Кирилла Шебеко, которые по завершенности пейзажного мотива, живописной филигранности исполнения и эмоциональной насыщенности оставляли ощущение полноценных картин, то есть были по своей художественной сути великолепными миниатюрными работами. А на выставке графики Виктора Фёдорова в галерее PORTMAY зрители могли видеть женские фигуры и торсы из малоформатной акварельной серии «Знаки», настолько выразительные и убедительные в своей архаичной пластике, что напоминали чудом дошедшие до нашего времени древнеегипетские или античные рисунки. Можно вспомнить и другие примеры, потому что искусство миниатюры время от времени прорастало в творчестве художников, хотя и не находило с их стороны пристального внимания. Так что своя история у приморской миниатюры, пусть пока и небогатая, всё-таки существует.
Волшебные стаи миниатюрных картин разлетаются из мастерской Лидии Козьминой вот уже, наверное, лет пятнадцать. Её миниатюры одновременно и традиционны, поскольку автор использует сюжеты, персонажей, символы и художественные приемы миниатюрной живописи самых разных эпох и стилей — от византийских и европейских книжных миниатюр до русских лубочных картинок, и вместе с тем они совершенно индивидуальны, мгновенно узнаваемы, настолько выразительна её живописная манера, своеобразны и поэтичны сюжеты работ. Вот и на этой выставке триптихи с марионетками и балаганным русским шутом Петрушкой соседствуют с каменными мифическими львами китайского города Ханьжоу и фантастической скульптурой из немецкого дворцового комплекса Сан-Суси. Лидия чувствует тайну миниатюры кончиками пальцев, знает её особенности и секреты, как красавица свой любимый перстень. У неё каждая деталь композиции уместна и красиво подана, каждый мазок на счету и любуется сам собой.
Вообще, нужно сказать, что миниатюра, обладая столь богатой и глубокой историей, разнообразием мировых школ, и в творчестве современных приморских художников неизбежно тяготеет к традиционной тематике. И в первую очередь это касается библейских мотивов и античной мифологии. Так миниатюры Олега Подскочина, написанные в привычной для него классической коричнево-золотой гамме, таинственной и мерцающей, посвящены античным образам — это несколько работ «Оракул и три его музы» и «Прощание Гектора с Андромахой». А его миниатюра «Шут и его королева» — и по композиции, и по сюжету, и по эмоциональной атмосфере напоминает книжную иллюстрацию к какой-нибудь классической драме, может быть, Шекспира. Литературность, книжность в лучшем смысле этих определений, вещь в миниатюре не только традиционная, но и замечательная сама по себе — она наполняет произведение содержанием, превращает миниатюру в изобразительную новеллу.
И это хорошо заметно в библейских сюжетах Александра Арсененко — «Неопалимая купина» и «Бегство в Египет», где знаменитые в мировом искусстве ветхозаветные эпизоды решаются автором в драматической повествовательной манере, которая усиливается за счёт колорита. В миниатюре о неопалимой купине терновый куст, из которого Бог заговорил с Моисеем, пылает подобно ослепительной белой звезде, разрывающей чёрно-красный сумрак, и поражает того на месте, заставляя пережить откровение, ужас, восторг.
Совсем иначе — в подчеркнуто современном понимании, с озорным юмором — решает античный сюжет о похищении Европы Маша Холмогорова. Её миниатюра, тонко прописанная острой кисточкой, воссоздает не условный мифологический пейзаж, а скорее, берег острова Попова, откуда бык и собирается умчать рыжеволосую красавицу, что сидит на его спине и в ожидании похищения кокетливо подводит глаза. А другая работа — «Шествие», похоже, как раз и представляет ту самую деревенскую жизнь, от которой так рвётся сбежать островная девчонка, но в которую хочется долго и с любовью вглядываться. Вот вслед за телегой, на которой уместилась и копна сена, и целая семья, вереницей движется домашняя живность — справная корова, козы, свиньи, гуси, куры… И так хочется, чтобы вся эта русская островная жизнь длилась и длилась, но, увы, миниатюра есть миниатюра. Да, собственно, что же такое остров как не миниатюра нашей земли, созданная Творцом.
Вообще, пристрастие Маши к современности, реальности как таковой, в сочетании с её умением передавать предметный, вещный мир с точностью и художественной убедительностью, уже сами по себе подвигают автора на создание миниатюрных живописных работ. И два детских портрета — Володи и Саши, стали замечательным воплощением достоинств её стиля. Эти нежные портреты целиком сосредоточены на личности детей, ничего лишнего, отвлекающего, только образ маленького человека, психологическая точность характера и обаяние детства.
Но не так-то просто приморским художникам избавиться от власти островов, они давно и прочно вошли в живопись многих. Миниатюры Анны Щёголевой в основном тоже созданы на эту захватившую её тему. Они изобретательны по сюжету и композиции, и, не смотря на небольшой формат, свободны в живописи, они наполнены яркими персонажами и характерными приметами островного быта. Вот возле пенька за бутылкой устроились мужик с тузиком — выпить, поговорить; вот баба Варя затеяла во дворе постирушку, опять же, вдвоем с бобиком; вот очарованная островом и собственными мечтами девушка пишет, устроившись в раковине, стихи, а специально для неё добрые ангелы опустили с неба на верёвочке луну… В миниатюрах Анны — удивительный сплав самой обыденной реальности и поэзии, причем все это озарено доброй улыбкой. Полный смысла и жизни мир, самодостаточный в каждом проявлении, что, собственно, и требуется для искусства миниатюры.
И в этом плане примечательны произведения Сергея Форостовского, художника с приморскими корнями, который ныне живет в Красноярске, что не мешает ему работать и выставляться в самых разных уголках России и за рубежом. Его натюрморты и пейзажи, будь это почти портретные по своей индивидуальности и живописной тщательности натюрморты с помидорами, или лиричные пейзажи с лодками, отмечены живым чувством натуры, способностью приблизить к зрителю кусочек действительности и превратить его в отдельное произведение. Конечно, автору в этом зримо помогают профессиональное владение композицией и цветовым пятном, что чрезвычайно важно, ведь в миниатюре счет идет на миллиметры.
Из произведений всех участников выставки, пожалуй, самым сильным лирическим настроением отличаются миниатюры Людмилы Убираевой. Это маленькие оконца в мир, где всё-таки царит свет, всё-таки неизбежно случается весна, ставится на подоконник расцветающая веточка дикой яблони и женщины выходят на улицу, чтобы радовать себя, природу и, конечно, художников. Работы Людмилы в жанровом смысле вполне можно назвать пленэрными — это скользящий отпечаток мгновенного впечатления, вибрирующего света и легких теней. Казалось бы, столь легкую, светоносную живопись невозможно удержать в жестких рамках миниатюры, но тем не менее она в этих рамках живет, дышит и напоминает нам, что в жизни есть и солнечная сторона улицы.
А вот работы Евгения Макеева, как и всегда, ускользают от сколько-нибудь определенного жанрового определения — это, скорее, изобразительные метафоры, знаки, пусть даже и вполне конкретные по содержанию, будь это откровенно не канонические Адам и Ева, рыбы или иллюстрации к изречениям Конфуция. И в этом художественное своеобразие его миниатюр, когда изящество рисунка, почти небрежного в своей уверенности, элегантность в раскладке цвета, сочетаются с лёгким, как бы игровым сюжетом. И когда всё это соединяется и воплощается на квадратике холста или бумаги, перед нами предстает маленькое графическое стихотворение, что-то вроде японского хайку. И в нём есть всё — состоявшаяся композиция, событие, поэзия, личная философия, а главное, присутствует сам автор — ироничный, наблюдательный, умный. В общем, такой, каким он предстает в своем «Автопортрете». Здесь Макеев с подлинным артистизмом, хотя и не без профессионального щёгольства, а при этом ещё и с оттенком самоиронии, показал возможности современного художника, которому близка и вполне по силам традиция академического искусства.
Когда заходит речь о миниатюре, то трудно предположить, что можно в этой связи вспомнить чистую абстракцию. Такова уж инертность традиции, да и вообще эстетического мышления. Но эта выставка, как я уже говорил, необычная, поэтому и появление абстракции стало возможным, благодаря работам Валерия Шапранова. Он представил впечатляющий по пластической насыщенности и цветовому напряжению коллаж из абстракций и несколько отдельных работ. Именно малый формат произведений ощутимо передаёт всю взрывную силу абстрактной живописи, всю непредсказуемую энергию линии, пятна и цвета, взятых в чистом виде.
И, наконец, ещё один эксперимент в жанре миниатюры — это фотографии Михаила Павина, который не устает, созидая новые формы и образы, ломать стереотипы фотографического искусства. Островные и индустриальные пейзажи, просто деревья, сжатые до нескольких сантиметров изображения, вдруг, если пристально в них вглядеться, предстают каким-то инопланетным ландшафтом. И возникает, справедливое, в общем-то, сомнение: так ли уж хорошо мы видим, знаем и понимаем открытый нашему взору мир, или, обладая даже стопроцентным зрением, мы бредём по жизни, словно слепцы из картины Брейгеля? Может быть, искусство миниатюры как раз и существовало веками для того, чтобы мы могли однажды действительно прозреть и новыми, чудесными глазами посмотреть вокруг.
На нынешнем Рождественском вернисаже в галерее PORTMAY есть работа Александра Арсененко «Хождение со звездой», где художник, словно по христианскому завету: несть ни эллина, ни иудея, изобразил весёлую международную компанию славельщиков, среди которой и русский, и еврей, и китаец. В старинные времена славельщики ходили на Святки по дворам со звездой и славили рождение Христа, а в ответ получали угощение. Звезда, как правило, делалась из бумаги, раскрашивалась красками и укреплялась на палке. Славельщиками чаще выступали дети, но случалось, и взрослые, и тогда они невольно становились своего рода волхвами, идущими вслед Вифлеемской звезде с доброй вестью о рождении младенца. Как писалось в одной старинной русской книге: «Волсви же со звездою путешествуют».
Все эти народные обычаи отошли в прошлое, а их возрождение в наши дни, увы, не может воскресить искренний дух этих хождений со звездой. Но Вифлеемская звезда в пору святых вечеров неизменно встает в небесах. И библейские волхвы по русским сугробам всё так же торят путь к яслям младенца, как это происходит в серебряной графической работе Лидии Козьминой — утончённой по рисунку, изысканной по сюжету и волшебной по настроению. Пожалуй, и сегодня в нашей жизни нет более светлого, проникнутого тайным предощущением новых встреч и открытий времени, чем праздник Рождества. Причём радуемся мы именно его русскому обличью — со сверкающими морозными небесами, рассыпчатым снегом во дворе и особым чувством обновления и первозданности всего Божьего света. Этой чудесной атмосферой, например, дышит стихотворение «Снега» приморского поэта Юрия Кашука из его книги «Месяцеслов: Слово о русской зиме»: «Зима – серебряно кольцо, / венчанье радости и муки… / А у Руси не белы руки, / а только белое лицо: / она умылась с серебра / водою талой снеговою, / и душу сберегла живою, / и сердце чистым сберегла…»
Уже в пятый раз в галерее проводится столь представительная экспозиция художников разных поколений, открывающая зрителям широкий спектр современного искусства Приморья. Произведения по своему вкусу найдут и поклонники традиционной реалистической живописи, и любители современного искусства. Говоря иными словами, выставка «Зимний сад» — это рождественское шествие со звездой, где каждый автор несёт свой образ мира. Собственно, в этом и состоит одна из главных целей этого коллективного вернисажа — показать индивидуальность каждого художника, своеобразие его стиля, графической или живописной манеры.
В этом году в галерее не было привычной осенней выставки пленэрной живописи, но наши художники не сидели сложа руки, они привезли с пленэра немало замечательных работ, поэтому первый зал заняли этюды и картины этого года, созданные художниками в таёжной глубинке, на побережье и островах, а также привезённые ими с китайского пленэра. Вот такая появляется новая своеобразная традиция: за этюдами — в Китай.
Экспозицию этой части выставки составили работы не просто известных, а любимых многими художников. Среди них мерцающие каждым драгоценным мазком этюды Вениамина Гончаренко; лиричные, полные морского дыхания пейзажи Виктора Убираева. Подлинно живописной красотой и свежестью чувства сверкают и натюрморты этих мастеров: «Ваза с цветами» Гончаренко и «Сирень» Убираева. Среди работ Геннадия Кунгурова можно встретить не только летние и зимние пейзажи, но и народную «Масленицу», с деревенской улицей и масленичными гуляниями — русская зима прекрасна, но ведь и весны хочется. А в маленьких этюдах Николая Большакова чуткий взгляд сразу же различит верность живописным традициям и почувствует атмосферу русского пейзажа, поскольку художник часто работает на пленэре не только в Приморье, но и в центральной России. Примечательны холсты Виталия Медведева, чьё творчество тоже отличается стремлением сохранить в новые времена школу русского пейзажа. Радует, когда живописец без внешней эффектности и формальных уловок способен передать тишину и покой деревенского летнего вечера, опустившегося на речушку, или прохладный шум октябрьского дня в картине «Ивы на осеннем ветру».
Евгений Макеев в своих пленэрных работах пишет словно с двух палитр: с одной у него получаются этюды реалистичные, написанные в его излюбленной серо-сиреневой гамме, с поразительно ощутимой водой, а с другой — экспрессивные по мазку и цвету, где природа побережья преображается в плотные, напряженные по цвету формы. Тягой к чистому, сдержанному по колориту, ясному по мотиву классическому пейзажу привлекают небольшие работы Маши Холмогоровой. Полны островных живописных примет этюды Ольги Шапрановой, привезённые с Попова. Крупно, декоративно, празднично пишет Виктор Серов, путешествуя в окрестностях бухты Витязь, столь же орнаментальны и звучны по цвету картины Ирины Ненаживиной, например, её пылающие «Маки» или воздушная «Сосна».
В работах, привезённых художниками из Китая, интересно наблюдать, как русская академическая манера рисования и письма, причем выросшая на приморских этюдах, осторожно приживается в пейзаже другой страны. Работы Олега Подскочина и Виталия Медведева написаны в легендарном китайском городе Чжоу-Чжуан, который справедливо называют китайской Венецией. «Китайские дворики» Олега, для него неожиданно импрессионистичные, выразительно передают струение ослепительного южного солнца, а этюд Виталия открывает нам уголок экзотического города, живущего на воде, с джонками, что упираются в порог дома, ивами, склонившимися над каналом. Этюды Сергея Слепова и Сергея Дробнохода хороши сами по себе, без всякой экзотики, хотя и написаны в Харбине и его окрестностях. Видимо, работая там, они твёрдо помнили, что Харбин всё-таки был русским городом.
Cвоеобразным мостиком между первым и вторым залом, где выставлены работы художников, представляющих современные, то есть не реалистические направления в искусстве, можно, пожалуй, считать картину Геннадия Омельченко «Структура № 210» — она сверкает льдистой синевой, словно кристалл зимнего вечернего окна. Работа вроде бы и абстрактная, но она рождает вспышку ассоциаций, внезапных образов, удивительным образом связанных именно с русской зимой, с поэзией Рождества. Впрочем, определение «современное искусство» — весьма условно, просто в зале второго этажа зрители встречаются с глубоко личным ощущением мира, можно сказать, субъективным, где большую роль играют воображение и фантазия авторов, их метафорическое переосмысление нашего бытия.
Как всегда, из мировой культуры и мифологии, преображённой собственным замыслом, черпают сюжеты своих картин Лидия Козьмина, и Лиля Зинатулина. Сказочная зимняя деревня с бабами, идущими по воду, собачками, детьми и даже церковью расположилась на спине огромной рыбы в картине Лидии «Чудо-рыба». А с холста Лили «Хранительница пирамид» на нас смотрит лукавым взглядом египетская кошка, одетая в восточный халат. Эта тема волшебных животных, обладающих мистической тайной, продолжается в работах Юрия Аксёнова, который на этот раз забыл своих озорных гуляк из прежних рождественских сюжетов, и выставил картины, в которых, словно предвестники нового года из параллельного мира, появляются коты. В «Поцелуе химеры» кот возвышается над крышами фантастического Владивостока, а в работе «Здравствуй, я пришёл», он — с нестерпимым взглядом зелёных глаз — восседает посреди лунного приморского пейзажа. Кто бы ответил, что же сулят нам эти загадочные животные…
Абстрактные произведения второго зала, не смотря на то, что их авторы мирно соседствуют в мастерских на одном чердаке улицы Фокина, разительно отличаются по стилю, темпераменту, более того, по мировоззрению. Медитативные, музыкальные, с тонкой живописной организацией картины Сергея Дробнохода словно вступают в эстетический диалог с мгновенными, эмоциональными абстракциями Валерия Шапранова и дерзкими, эпатажными графическими объектами Александра Киряхно, в которых к тому же царит стихия эротизма. У абстрактного искусства может быть множество лиц, что и подтверждают работы этих художников.
И, конечно же, как всегда, ноту неисчерпаемого жизнелюбия и юмора вносят в экспозицию одновременно и простодушные, и мудрые картины Владимира Погребняка. Вот его родные до слез рыбаки, празднующие на льду залива подход зубаря, а вот женщины, которые обладают столь лёгким характером и чистой душой, что способны рассекать на скейтах, или, напевая, поливать в обнажённом виде цветы на подоконнике, то есть стоя у открытого окна.
Более двадцати художников участвуют в экспозиции, и в целом выставка создаёт впечатляющую панораму сегодняшнего искусства Приморья. Каждый из художников пришёл к Рождеству со своей звездой, принес на выставку свой собственный свет, который, быть может, поможет и нам, зрителям, на пути в неизвестное пространство нового года. А стихотворение Юрия Кашука, что я цитировал выше, завершается так: «Дорога санная легла / по серебру узором черни. / Едва слышны, / заре вечерней, / вдали звонят колокола…»
На прошлой неделе был представлен вашему вниманию фоторепортаж из поездки приморских художников в Чжоу Чжуан (Zhou Zhuang) — деревню на воде. Там было сделано множество этюдов, первую часть из которых можно увидеть сегодня.
В августе 2010 года группа приморских художников побывала в Чжоу Чжуан (Zhou Zhuang) — деревне на воде, ещё её называют китайской Венецией. Там художники писали этюды, которые мы покажем позже, а сейчас фоторепортаж.
Олег Подскочин — художник большого стиля, но не в узко советском понимании этого определения, а в свете классического искусства, которому он остается верен с юности по сей день, правда, его следование традиции обогащёно новейшими художественными открытиями 20 века. А другая важнейшая, содержательная, сторона его стиля — это имперское мировоззрение, которое всегда, так или иначе, отражалось в отдельных работах, графических и живописных сериях и персональных выставках. Давний и страстный поклонник истории, а в определённой степени и приверженец идей и культуры великих империй, — от древнего Рима до Третьего Рейха и Советского Союза, он в своём творчестве стремится воплотить в конкретных сюжетах и образах узловые моменты исторических эпох, центральные фигуры тех или иных великих событий, увидеть их философскую основу. Соединить, сплавить в одном произведении разделённые столетиями времена и эпохи — задача, казалось бы, невыполнимая, если бы не магический реализм автора, найденная им личная манера письма и кодирования образов. Используя матрицу библейской или античной мифологии, привлекая творчество старинных мастеров, подключая собственное воображение, он превращает конкретную историческую тему, будь это гибель Римской империи или Великая Отечественная война сначала в сложный творческий замысел, а затем, в процессе работы над полотном, в необычную, зачастую фантастическую живописную метафору, отмеченную присутствием трагедии и тайны.
Тема войны, а точнее сказать, её кровавый облик, её жестокая, но возвышающая дух поэзия и музыка, созревали в творчестве Олега Подскочина давно. Собственно говоря, тема исторической катастрофы, которой на протяжении веков и оборачивались масштабные войны, среди которых Вторая мировая не имеет себе равных, может быть, вообще главный нерв его творчества. Война, при всей её бесчеловечности, когда во фронтовую мясорубку отправляются страны и народы, не только обнаруживает в человеке зверя, но и пробуждает дух — это вершина трагического испытания человеческой души, момент её гибели, или очищения. Война ставит перед человеком и целыми нациями не только насущные проблемы спасения, выживания, поражения или победы, но и экзистенциальные, последние вопросы бытия: жизни и смерти, верности и предательства, любви и долга, памяти и прощения… А сердце художника всегда тянулось к искусству именно такого рода — живущему высокой трагедией, поэзией истории и мифологии, проникнутому напряжённой философской мыслью.
Можно сказать, первым реальным подступом к этой персональной выставке «Призрак атаки» стала для автора их совместная с Сергеем Дробноходом выставка 2002 года «Когда мы вернемся домой», посвящённая Дню Победы. В сегодняшний состав экспозиции включены и работы той поры — это триптих «Брошь моей мамы» и диптих «Молчание золотого поля». Картины, безусловно, знаковые и для творчества Подскочина в целом, и для выставки тем более. Автор, не оглядываясь на изъеденную иронией и беспамятством современность, ставит в центр этих произведений женщину, возрождая образ именно родины-матери, родины-жены и родины-невесты в традиционном сакральном значении.
В триптихе — это тонко и нежно прописанный портрет матери, зажатый с обеих сторон немецкими танками, в другом произведении — одинокая фигура девушки, сидящей на поле битвы сияющего золотисто-охристого цвета, со сломанным цветком чертополоха в руке. Надо сказать, что чертополох в немецкой культуре издавна олицетворяет саму Германию, еще Альбрехт Дюрер один из своих ранних автопортретов написал с чертополохом в пальцах. В картинах Подскочина чертополох забивает траки немецких танков и прорастает на касках солдат вермахта, которые поистине призраками атаки — то ли прошлой, то ли будущей — затерялись на поле боя. И тот же чертополох, сбившийся в шары, ставший перекати-полем, гуляет в пространстве России — вчерашней, сегодняшней, будущей. И вот какую мысль рождает выставка: советские и немецкие солдаты, уложенные войной в золотое русское поле, или закопанные в суглинок Восточной Пруссии, как ни взгляни, стали земляками, потому что лежат в одной земле. Как однажды заметил в своих размышлениях о войне Виктор Астафьев, автор потрясающего военного романа «Прокляты и убиты»: «Перед Богом все мертвые равны».
В новом веке, когда Россия отмечает 65-летие Великой Победы, просто необходимо взглянуть на минувшее без святой для военной поры ненависти, без предвзятости, самообмана и лживости во всех смыслах, с пониманием того, что время не только лечит раны, но и просветляет багровую тьму прошлого. Ветхозаветный Екклесиаст говорит: «Время раздирать, и время сшивать; время молчать, и время говорить; время любить, и время ненавидеть; время войне, и время миру». Два великих народа, две империи, от исхода битвы которых зависели судьбы мира, предстают на выставке не просто как враги — нацизм против коммунизма, или русские против немцев, а как две силы, втянутые в Апокалипсис Второй мировой некой надмирной волей. А значит, и страдания поровну, пуля или осколок на равных — и смерть одна. Как сказал другой писатель — фронтовик — Григорий Бакланов, в повести «Навеки — девятнадцатилетние»: «Сворачиваешь папироску и не знаешь, суждено ли тебе её докурить: ты так хорошо расположился душой, а он прилетит — и накурился…» Ясно, что подобные чувства испытывали и немцы, сидевшие в противоположных окопах. И Олег Подскочин, чья выставка поднимает художественное осмысление Великой Отечественной, да и вообще войны, на новый философский уровень, ясно это осознает. Отсюда и внимание — внимание именно художника — к образу врага, отсутствие присущей советскому искусству карикатурности, а наоборот, глубокое, прочувствованное понимание того, что «на войне как на войне» — у каждого солдата, независимо от того, какая военная форма на нём, в душе горит и ненависть к противнику, и страстное желание выжить. Ведь всерьез о правде войны, о сердце и душе солдата на фронте, да ещё с подлинной художественной силой в русском искусстве не так уж много сказано и до сих пор, только поэзия, в том числе и военных лет, поднималась до леденящих высот, как, например, в стихотворении Ионы Дегена:
Собственно, вокруг картин с первой военной выставки, благодаря эмоциональному и эстетическому заряду, заключённому в них, за семь прошедших лет и выстроилась архитектура «Призрака атаки». Подтянулись работы девяностых годов — излучающие метафизическую тревогу натюрморты, оказавшиеся близкими по духу военной серии, и были созданы новые произведения, в том числе центральные — «Июньское утро» и «Призрак атаки», задуманные автором еще в 2006 году в китайском Шеньжене. Обе эти масштабные работы, тоже образующие своего рода диптих, в сердцевине сюжета которого опять же находится образ женщины, выполнены с уверенным, вдохновенным мастерством, когда конкретные исторические образы превращаются в символ неотвратимой трагедии, исполненный любви, печали и сострадания. И спящая молодая женщина, окруженная млечным, сиреневым созвездием июньского последнего предвоенного утра, и двое влюблённых, покрытых длинными, цвета поля золотыми шинелями с кровавыми отблесками грядущей атаки, что прощаются пред боем, — все это вечные герои войны. И как пронзительно, кровно перекликается с картиной Подскочина «Призрак атаки» знаменитое стихотворение Семена Гудзенко 1942 года «Перед атакой»:
Примечательно, что память о Великой Отечественной, духовное осмысление темы, её проживание и формирование замыслов конкретных произведений сопровождали художника все эти долгие годы, не оставляя даже в Поднебесной. Мне думается, что это связано прежде всего и напрямую с личной памятью автора, его собственной родословной, его национальным чувством русского человека, его дедами, которых мы видим в картине «Мой дед Павел Петрович и брат его Фёдор Петрович». Холст написан в аскетичной реалистической манере, с остро переживаемой почти документальной правдой, но вместе с тем с мощной эпической обобщающей силой образов этих стариков, стоящих в своих чёрных костюмах на краю перрона, рядом с железнодорожными путями на окраине Грозного. Тёмные фигуры дедов, у одного из которых на лацкане пиджака мерцает орден Красной звезды, с резко индивидуальными, портретными лицами, возвышаются как групповой монумент военного поколения, поколения победителей, как материализованная в живописи память самого художника.
Вместе с дедами на выставке возникает образ Грозного, города, где прошло детство художника. Здесь можно упомянуть такие работы как «Старый тополь», «Футбол 1942 года», «Тревожные огни», «Подстанция в грозу»… Грозный в работах автора — это окраина империи времён упадка и сна, уголок детского рая, озарённого золотыми лучами. Но в каждой картине Грозненской серии живёт предчувствие совсем другой грозы, той, что обратила его в руины во время русско-чеченской войны, среди которых ещё долго будут возникать призраки атаки. Так метафора войны на выставке начинает оживать и тревожить всё новыми мотивами, она разрастается во времени, проникает в современность, принимая очертания мифического древа русской войны.
И, конечно же, что весьма органично для творчества Подскочина, метафора войны на его выставке уходит своими корнями в библейскую почву. Триптих «Мелодия для Марии» и картина «Четыре всадника» обращаются к библейской поэзии, её откровениям и пророчествам, её жертвоприношениям и плачам, но в то же время в этих работах пунктирно обозначена история человечества — деталях, ассоциациях, перекличках образов. И четыре всадника Апокалипсиса исчезают на горизонте над морским ландшафтом с проливами и островами, похожими на акваторию Владивостока, увиденную с Орлиной сопки. И это тоже окраина империи, где из библейских глубин неумолимо поднимаются слова «Откровения Иоанна Богослова»: «И когда Он снял вторую печать, я слышал второе животное, говорящее: иди и смотри. // И вышел другой конь, рыжий; и сидящему на нем дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга; и дан ему большой меч».
Олег Подскочин в современном искусстве не только Приморья, но и Дальнего Востока — фигура отдельная. Его творчество, где постклассицизм самым экстравагантным образом переплетён с элементами, художественными формами экспрессионизма, сюрреализма, пропитан имперскими идеями и мировой мифологией, представляет собой явление, подобное двуликому Янусу, который смотрит и в прошлое, и в будущее. Это трудная для художника позиция, потому что именно в настоящем такое интеллектуальное искусство, фантастическое по форме, трагедийное и философское по содержанию, способно подчас вызвать глухое непонимание расслабленных зрителей. Но темперамент и ясное понимание своего долга, предназначения и целей всегда его поддерживали и заставляли предпринимать весьма неординарные творческие шаги.
И выставка «Призрак атаки», на мой взгляд, не только живой, героический и красивый венок, положенный им в подножье Великой Победы, но и смелый, гражданский поступок, сродни творческому подвигу. Одна из самых выразительных работ выставки — это «Полевой цветок», где на политом кровью поле русского боя, которую время обращает в золото, вырастает фантасмагорический цветок растерзанной человеческой плоти и разодранного железа танков и орудий, слитых воедино. Наверное, об этом поле писал поэт-фронтовик Арсений Тарковский: «Земля прозрачнее стекла, / И видно в ней, кого убили / И кто убил: на мёртвой пыли / Горит печать добра и зла. / Поверх земли мятутся тени / Сошедших в землю поколений. / Им не уйти бы никуда / Из наших рук от самосуда, / Когда б такого же суда / Не ждали мы невесть откуда».
Дары, что принесли волхвы, пришедшие вслед за Вифлеемской звездой поклониться младенцу, навсегда остались чудесным символом Рождества. А сам этот библейский сюжет подношения даров стал одним из наиболее любимых и значимых в мировом искусстве, начиная с византийских икон, фресок Джотто и вплоть до наших дней. Есть в неожиданном появлении восточных волхвов у яслей с младенцем, в их таинственных дарах, что-то необъяснимо притягательное, какое-то предчувствие счастливого открытия и обретения. Наверное, каждый из нас переживал этот праздник ожидания праздника, уж в детстве-то наверняка. Собственно, и рождественские подарки под новогодней елкой, которых дети ждут с замиранием сердца, с восторгом, которого в зрелые годы, увы, мы уже лишены, и есть дары волхвов, продолжение чуда.
Впрочем, и для нас, погруженных в прозу современной жизни, дверь, ведущая к радостям Рождества, вовсе не закрыта. У праздника много дорог, и одна из них ведет в галерею PORTMAY, где вот уже в четвертый раз проходит Рождественский вернисаж. И если волхвы Балтазар, Гаспар и Мельхиор принесли в дар золото, ладан и смирну, то приморские художники приготовили к празднику новые живописные и графические работы. Ведь эта выставка и есть ёлка с дарами, которую они устроили для всех любителей искусства. И Белый ангел Рюрика Тушкина из его одноименной картины, пожалуй, может послужить добрым проводником на вернисаже, нужно только довериться ему.
Дело в том, что в экспозиции тоже таится немало чудесного, загадочного, а подчас и просто незнакомого, но вместе с тем волнующего и радостного. Не для того ли и существуют праздничные маскарады и карнавалы, чтобы на какое-то время преобразить окружающий привычный мир, сорвать с него покров обыденности, чтобы вдруг обнаружить под ним невиданные ранее цвета и пространства, иные небеса и другие пейзажи… Как, например, это происходит в большом сверкающем полотне Ильи Бутусова «В поисках изумрудов». Надо сказать, что творчество этого автора вообще сродни ювелирному делу: в своих абстрактных работах он замораживает предметные формы до голубого звона, а затем разбивает их вдребезги, чтобы из осколков создать новую мозаику, словно претворяя в живопись стихотворение Ивана Бунина, посвященное перстню:
Рубины мрачные цвели, чернели в нем,
Внутри пурпурно-кровяные,
Алмазы вспыхивали розовым огнем,
Дробясь, как слезы ледяные.
Бесценными играл заветный перстень мой,
Но затаенными лучами:
Так светит и горит сокрытый полутьмой
Старинный образ в царском храме.
Но сразу же надо сказать, что, как и в прежние годы, Рождественский вернисаж состоит из двух частей: первая представляет произведения, которые можно назвать реалистическими, а вторая — это работы авторов, чье творчество связано с самыми различными направлениями современного искусства — от магического реализма до чистой абстракции.
И, пожалуй, Николая Большакова можно с полным правом определить как верного наследника живописных традиций. Его картина «Тихий вечер», наполненная светом осеннего заката, элегической грустью родного пейзажа, рождает светлое воспоминание об отечественном искусстве даже не прошлого, а девятнадцатого века. А большое полотно Сергея Герасимова «Русское поле», выполненное с мастерством истинного реалиста, хотя и с фантазией в организации сюжета и построении композиции, претворяет эту нашу русскую ностальгию в глубокий философский образ — прямо в мастерской начинается необозримое поле под высокими небесами, у кромки которого стоит мольберт с белым загрунтованным холстом, ждущим первого прикосновения кисти. И вполне возможно, что на этом холсте как раз и был написан зимний пейзаж Маши Холмогоровой «Январь», проникнутый сиянием белого снега, свистом поземки и шорохом высокой сухой травы. Серебряным воздухом зимы дышат и графические листы Владимира Олейникова, который тонко использует нетронутый фон бумаги и прозрачные свойства акварели, чтобы создать кристальный свет зимних приморских дней.
Поразительно красив белый цвет в работе Вениамина Гончаренко «Натюрморт с чайником». Но здесь он насыщен оттенками голубого, розового, сиреневого, что выгодно подчеркивают бутоны роз, узорная скатерть и сам расписной, украшенный сочными цветами чайник. Вообще, представленные на выставке картины этого мастера, — это словно метафора самого праздника Рождества, живопись, рождающая радость сама по себе. Эту роскошь глубокого цвета несут в себе и гауши Валентины Арзамазовой. Охристый собор осеннего леса, оранжевая копна сена на опушке, деревенский двор, на который пролилась густая синева приморского октября, — все эти простые сюжеты претворены автором в живопись, которая не копирует природу, не отображает ее и не подражает ей, она самодостаточна. Скорее, эти работы перекликаются с бунинскими классическими строчками из его стихотворения «Листопад»:
Лес, точно терем расписной,
Лиловый, золотой, багряный,
Веселой, пестрою стеной
Стоит над светлою поляной.
Березы желтою резьбой
Блестят в лазури голубой…
Таким же наплывом света и цвета с преобладанием густого зеленого и плотного желтого переливается и работа Ольги Шапрановой «Осень».
Надо отметить, что ностальгические мотивы, очень личные, прочувствованные, проявились на вернисаже, словно вызванные к жизни самим праздником Рождества, который освещает детство каждого, а потом хранится в памяти как, может быть, самое дорогое сокровище. И картина Анны Щеголевой «Автопортрет из детства», написанная мягко, пластично, на мой взгляд, самая обаятельная рождественская сказка этой выставки. В облике неловкой застенчивой деревенской девочки с букетиком в руке, в ее подружке — козе с сиреневыми ушками, глазами и губами, что стоит вровень с героиней, доверчиво обернувшись к ней, мерцает и согревает что-то кровное сердцу любого из нас, потому что все мы родом из детства. И все мы родом из России, которая, такое ощущение, спряталась или растворилась в лиловой врубелевской перспективе этой замечательной картины.
Было бы удивительно, а точнее, скучновато, если бы на Рождественском вернисаже обошлось без маскарада и озорства, как в смысле сюжетов, так и в плане их художественного воплощения. В таком случае праздник явно бы не удался, но экспериментаторов, сюрреалистов и шутников в приморском искусстве сегодня хватает, выписывать нет нужды. Веселый рисовальщик и блестящий живописец Владимир Погребняк, как всегда, превращает самые заурядные, казалось бы, эпизоды жизни в гротескные, анекдотичные, карнавальные по своей художественной сути картины. Это может быть ошалевший от клева красный рыбак на черном льду, а может быть и встреча каких-то невообразимых обнявшихся персонажей, не исключено, что любовников. В работах этого художника все возможно. (Такую творческую свободу и кураж порождает напиток под названием «Ёрш» или «Коктейль Есенина», то есть смесь пива и водки.)
Все возможно, впрочем, и в графике Александра Киряхно, работа которого «Желание» способна при первом взгляде едва ли не шокировать вольным эротическим мотивом, а затем властно приковать внимание смелостью и молниеностностью рисунка. Столь же мощной экспрессией линии и цвета отличается живописное полотно Евгения Макеева из серии «Клаустрофобия», где сплетенные тела на фактурном серо-голубом фоне буквально излучают эротическую энергию. Живописный темперамент хорошо ощутим и в работе Владимира Старовойтова из серии, посвященной оркестрантам. Его играющий на фаготе музыкант написан словно и не кистью, а ритмическими цветными волнами. Ну а коль случился весь этот джаз, то в нем органично выступает и такой изобретательный и точный в каждой линии рисовальщик как Валерий Ненаживин, впервые представивший на Рождественском вернисаже свои живописные произведения из серии «Сцена». (На столь вдохновенные импровизации, как показывает опыт, способна подвигнуть небольшая фляжка не очень-то качественного, но вполне безумного коньяка «Кёнигсберг» или «Старый город», которую необходимо сопроводить несколькими дольками лимона.)
Целое рождественское окно, то есть именно оконную раму с расписанным стеклом принес на елку Андрей Обманец, художник, надо сказать, вообще склонный в своем творчестве к ироничной игре и выдумке. По сути, он представил сценки и пейзажи, которые можно увидеть из окон Владивостока, или, наоборот, в самих окнах, особенно рождественских. Вот, например, одна из них, представляющая собой веселую компанию из поддатого мужичка и его кота-собутыльника, что гуляют в картине Екатерины Кравцовой «Напополам». А можно, кстати, задрать голову к рождественскому небу и обнаружить там порвавшего цепи земного притяжения и взлетевшего к звездам персонажа из работы Всеволода Мечковского «Млечный путь». Да и как не взлететь, если млечный путь оставляет головокружительная и необъятная грудь небесной женщины. (Полетам в межзвездном пространстве хорошо способствует ледяная водка, если ее пить прямо на улице под скрип снега и непременные кусочки розового толстого сала, причем без хлеба.)
Совсем в иное путешествие приглашает зрителя Юрий Аксенов, на сей раз оставивший свои разгульные лубочные забавы ради таинственных экзотических миров. Его картина «Страна орхидей» действительно оставляет гипнотическое ощущение ирреальности, словно заглянув в, казалось бы, обычный камин, ты в какой-то момент, например, в рождественскую ночь, можешь лицом к лицу столкнуться с фантастическим лесом орхидей и встретиться глазами с затаившейся в зарослях черной пантерой. (Эти сверкающие как антрацит мистические звери нередко приходят в ярких снах после употребления «Северного сияния», то есть смеси шампанского и водки.)
Где-то в пространстве рождественских снов возникла и картина Олега Подскочина со столь характерной для его магического реализма живописной метафорой, когда на одном холсте сочетаются неожиданные предметы, персонажи, явления, причем из разных культур и эпох. В этой работе средневековые рыцари возвышаются над памятными многим владивостокцам заснеженными земляными слонами, которые в летнее время прорастали посаженными на них цветами, лютиками такими. В девяностых годах эти сюрреалистические существа, изготовленные китайцами, стояли в районе сегодняшней Семеновской площади, а затем ближе к набережной. Теперь слонов нет, но они время от времени появляются в работах этого автора, написанных рассыпчатым мягким мазком в сумрачных бело-коричневых тонах, которые оставляют чувство философской печали, тоски, как говорил Осип Мандельштам, по мировой культуре. (Обычно приступы подобной мировой скорби, weltschmerz, как говорили немецкие романтики, случаются после пары стаканов «кровавой Мэри», то есть смеси водки и томатного сока.)
Подбор абстрактных произведений на нынешнем Рождественском вернисаже как никогда обширен и весьма впечатляет разнообразием индивидуальных стилей. Работы Геннадия Омельченко, который все глубже погружается в глубины мирового опыта беспредметного искусства, чтобы найти в некотором роде формулы абсолютной живописи, отличаются чистотой и ясностью композиции, музыкальным звучанием всего строя произведения. Его изумрудная «Архитектоника живописи» и красно-желтая «Композиция № 8» одновременно и случайны и математически точны, как морозный узор на рождественском окне, сквозь который проникает идущий изнутри свет. В этом смысле абстракции Валерия Шапранова из его серии «Безграничное число» более стихийны, свободны, в них живет внезапная красота и энергия интуитивного движения чувства и кисти. И уж совсем алогичная поэзия, хаос живущей собственной, независимой жизнью линии, царят в картине Лили Зинатулиной, где мир рассыпается на цветные реснички, завитки, значки, намеки. (Такое ощущение невыносимой легкости бытия вполне может быть достигнуто с помощью нескольких бокалов хереса или мадеры марки «Массандра».)
Вечерние, с матовым приглушенным свечением абстрактные графические листы Федора Морозова из серии «Карнавал» столь же притягательны и загадочны, как кружение неизвестных масок на рождественском балу. Но настоящий провал в зазеркалье рождественского праздника можно испытать, остановившись перед большими полотнами Сергея Дробнохода «В поисках сна» и «Осеннее путешествие». Утонченная живопись автора увлекает и затягивает не только ритмом приливов и отливов цветовых пятен, игрой контуров и силуэтов, чувственными метаморфозами цвета, но и пространствами — океанскими и небесными, что вдруг приоткрываются в изменчивой композиции этих произведений:
Только бы видеть тебя, умирающий в золоте месяц,
Золотом блещущий снег, легкие тени берез
И самоцветы небес: янтарно-зеленый Юпитер,
Сириус, дерзкий сапфир, синим горящий огнем,
Альдебарана рубин, алмазную цепь Ориона
И уходящий в моря призрак сребристый — Арго.
(Иван Бунин)
(В цветные метафизические путешествия случается, хотя и не всегда, отправляет изрядная порция текилы. Впрочем, возможен и вариант: хорошо очищенный и настоянный на кедровых орешках шестидесятипятиградусный самогон.)
Почти тридцать художников участвуют в Рождественском вернисаже «В поисках изумрудов», где представлено порядка пятидесяти произведений. И в целом экспозиция создает довольно полную панораму сегодняшнего искусства Приморья, пожалуй, наиболее значительного, интересного и современного во всем регионе Дальнего Востока. И пусть этот рождественский праздник, созданный в уходящем году художниками, оставит в вашей памяти и жизни отблеск подлинной радости этого мира, который вновь и вновь рождается на листе бумаги или холсте.
