В начале прошлого века, откликаясь на первую книгу стихов Михаила Кузмина «Сети», Александр Блок писал: «Он – чужой каждому нашему дню, но поет он так нежно и призывно, что голос его никогда не оскорбит, редко оставит равнодушным и часто напомнит душе о ее прекрасном прошлом и прекрасном будущем…». Михаил Кузмин в своем творчестве свободно странствовал по разным эпохам и городам, и любимый среди них – древняя Александрия, о которой сложены его самые знаменитые стихи. Во второй половине прошлого века там и родилась Екатерина Архипова, прожила два года, пока ее родители, работавшие в Египте в советском торговом представительстве, не вернулись в Россию. Мало того, когда она стала выяснять этимологию своего имени, то вдруг узнала, что по православному календарю родилась именно в день святой Екатерины Александрийской, то есть 7 декабря. Родители об этом и не подозревали.
Конечно, мало ли кто и где рождается, в жизни не счесть на первый взгляд многозначительных, а на самом деле пустых совпадений. Но в судьбе Екатерины этот пропитанный античной историей город, один из центров эллинистической культуры в Средиземноморье, в будущем сыграл свою роль, когда она, отвернувшись от современности, целиком погрузилась в своем творчестве в античное искусство и мифологию. Именно оттуда пришли многие темы ее работ, оттуда ее понимание красоты, которая заключена для нее, прежде всего, в архитектуре человеческого тела. И сегодня, глядя на ее выставку в галерее PORTMAY, вполне можно отнести слова Блока о Кузмине и к автору этой экспозиции. Екатерина Архипова – художник ясного и гармоничного мироощущения, чистых законченных форм, тяготеющий к принципам и приемам классической художественной манеры, хотя и обогащенной живописными открытиями двадцатого века. В своем творчестве она твердо идет по пути европейской традиции, истоки которой в античности. И стихи поэта, с которым ее связывает любовь к Александрии, нежные и хрупкие, способны хорошо озвучить ее молчаливые холсты:
Когда мне говорят: «Александрия»,
я вижу бледно-багровый закат над зеленым морем,
мохнатые мигающие звезды
и светлые серые глаза под густыми бровями,
которые я вижу и тогда,
когда не говорят мне: «Александрия!»
Произведения, связанные с античными мотивами, составляют тематический центр выставки. Они органично сочетаются друг с другом, словно от холста к холсту ведут один рассказ: об играх и забавах античных персонажей, их купаниях и охотах, полуденных снах и любовных вечерних встречах. Они даже напоминают росписи какой-нибудь аттической виллы, посвященные одному сюжету. Композиции работ, напоминающие гармонично уравновешенные скульптурные группы, с четкими объемными фигурами героев и плавным силуэтом ландшафта, в который они прочно вписаны, безусловно, говорят о чутком восприятии автором античного наследия, включая не только скульптуру и барельефы, но и рисунки на вазах, и сохранившиеся фрески. А колорит, в котором преобладают разные оттенки охристых, терракотовых, коричневых, светло-голубых и сине-зеленых тонов, приглушенный, дымчатый цвет и матовая фактура живописной поверхности оставляют впечатление именно фресок.
Своих сроднившихся с конями амазонок, скрывающихся в саду озорных фавнов, охотников с собаками, утомленных средиземноморским солнцем купальщиков автор погружает в спокойное созерцательное состояние, которое передается и зрителю. Происходит это, стоит сказать еще раз, во многом благодаря тщательно продуманной композиционной и ритмической организации произведений. Например, в картине «У моря», где изображены три фигуры на берегу, взгляд зрителя, увлекаемый плавной и сильной линией, движется от бедра левой купальщицы, плавно огибает ее, затем переходит к фигуре юноши, очерчивает ее, спускается по руке к фигуре другой купальщицы и по линии ее тела вновь возвращается к первой. И все три прекрасных персонажа словно заключены в один античный орнамент.
Работы Архиповой наполнены тишиной, это тишина остановленного мгновения, ее герои пребывают в золотом сне Эллады и своих собственных грезах. Но вместе с тем картины и музыкальны, так звучат, соединяясь, чистая линия и прозрачный цвет ее живописи – звук протяжный и долгий, как голос флейты. Когда-то это чувство счастливой отрешенности от разрушительного грохота и бега времени удивительно передал Осип Мандельштам в стихах, тоже навеянных памятью об античных временах Черного моря:
Золотистого меда струя из бутылки текла
Так тягуче и долго, что молвить хозяйка успела:
— Здесь, в печальной Тавриде, куда нас судьба занесла,
Мы совсем не скучаем, — и через плечо поглядела.
Хозяйку из этих стихов, с ее грациозным неспешным взглядом через плечо, напоминают и героини портретов Екатерины Архиповой, в частности, таких как «Девушка в зеленом свитере» и «Девушка с зелеными глазами». Остается впечатление, что судьба тоже занесла их черте те куда. Современные и вместе с тем чем-то неуловимо напоминающие и чертами лица, и абрисом фигур античных персонажей, девушки находятся в глубине собственных душевных переживаний, что только подчеркивается статичностью их поз. Они окружены прозрачным, но неодолимым для внешнего взгляда коконом своего мира. Похоже, героини портретов оказались в сегодняшнем дне несправедливо, они из другой реальности, они тоскуют об античном зное, запахах вербены, стихах Сафо и любовных играх в оливковых рощах. Их можно наблюдать, но нельзя разделить их мысли и чувства.
Живопись портретов отличается сложным колоритом, тонкими, живыми переходами тонов и вибрацией цвета гораздо в большей степени, чем в работах античного цикла. Произведения, написанные на мифологические мотивы, все-таки в силу своей тематики более абстрактны, символичны, а значит, и неминуемо стилизованы, пусть даже и со вкусом. История античных стилизаций велика и многообразна, и работая в этом направлении, трудно уберечься от посторонних влияний. Здесь можно вспомнить хотя бы французских символистов во главе с Пюви де Шаванном, или художников группы «Наби», которые были склонны к бегству от современности в мир мифологии и вообще экзотических сюжетов.
Что же касается портретов Архиповой, где мы видим конкретных людей в реальной ситуации и обстановке, то здесь чувствуется глубокое и внутренне обоснованное взаимодействие совсем с другими традициями, где имена Сезанна и Модильяни стоят, пожалуй, впереди прочих. Причем автору удается не только сплавить эти столь разные художественные манеры, но и претворить их в индивидуальный стиль. Портреты, сохраняя организующую силу рисунка и линии, одновременно написаны мягким, широким мазком, который лепит и фигуры героинь, и окружающее их пространство. В живописном плане работы пластичные и цельные, а модуляции цвета нежны и воздушны, хотя манера письма Архиповой вообще-то сильная и плотная. Портреты словно окутаны женственной зеленовато-голубой дымкой – реальной, живописной, но при этом и дымкой настроения. В картинах тонко присутствует гордая печаль, в которой пребывают ее героини. Столь же красивы в живописном смысле, притягательны и одновременно независимы ее обнаженные натурщицы и девушки с холста «Купальщицы» 2009 года, — это действительно амазонки, увы, чужие сегодняшней действительности.
Удивительно, но и натюрморты автора, составленные, казалось бы, из самых обычных вещей, несут на себе печать классичности. Может быть, этому способствует строгость этих композиций, лаконичная компоновка, четкость контурного рисунка и традиционная белая драпировка, подчеркивающая значимость, цвет и фактуру остальных предметов. Натюрморты Архиповой самодостаточны, автор не насыщает их собственными эмоциями, оттого они выглядят почти монументальными и существующими независимо от окружающего мира. Собственно, именно к такому эффекту стремились и сам Сезанн, и его последователи. Точнее сказать, собранные на полотне предметы, фрукты, цветы как раз и есть полномочные представители вечной красоты мира, его цельности, неизменности и нерушимости. И тяжелая золотая головка лука, и зеленая бутылка, и крепкобокое яблоко, и литой белый чайник – все эти вещи становятся у Архиповой самостоятельными героями натюрмортов, которые утверждают, что замысел Творца нельзя разгадать, но можно увидеть: яблоко всегда остается яблоком, а живопись – это рисунок, цвет, объем и фактура.
Графика, представленная на выставке, в чем-то продолжает и варьирует любимые темы и мотивы автора, а в чем-то и открывает новые стороны ее творчества. Очаровывают фантастические натюрморты, которые можно назвать и своеобразными пейзажами: «Город в чашке», «Город в бутылке» и «Город на веере». Благодаря мастерству автора и довольно редкой технике с использованием парафинового слоя, когда он покрывает одну красочную заливку, а поверх него наносится новый рисунок, эти работы своей изящной графической инкрустацией производят впечатление ювелирных изделий. Города мерцают, как небесные острова, напоминая о рождестве, детстве и сказках, которые обычно рассказываются темно-синей вечерней порой. И не случайно эти чудесные сказки заключены в сферу предмета, который можно в случае чего и спрятать от чужих глаз и рук. Мир души слишком хрупок, чтобы оставлять его без защиты.
Александр Лобычев
Арт-директор галереи «PORTMAY»
Галерея «PORTMAY». Адрес: Владивосток, ул. Алеутская, 23А.
Телефон: +7 (4232) 302-493, 302-494.
URL: www.portmay.ru
Галерея работает без выходных с 10 до 19. Вход бесплатный.
На выставке творческого объединения уссурийских художников «Круг» представлены живописные и графические работы девяти авторов. Александр Ткаченко, Владимир Серов, Ольга Никитчик, Иван Никитчик, Евгений Ткаченко и Сергей Горбач с 2000 года являются членами «Круга», а Юрий Галютин, Михаил Соболевский и Алла Гринченко — довольно частые приглашенные участники совместных выставок этого художественного содружества. «Круг» действительно можно назвать именно творческим содружеством, художников связывает не только профессия и общее место жительства, не только многолетняя, активная и выходящая далеко за пределы Уссурийска, Приморья и вообще России выставочная деятельность, но и подлинная человеческая дружба, где личные отношения тесно переплетены с творческими устремлениями.
Собственно говоря, корни этого содружества уходят еще в шестидесятые годы прошлого века, когда в городе начали активно работать молодые, талантливые живописцы Ким Коваль, Александр Ткаченко, Владимир Серов, Александр Усенко, уехавший впоследствии на запад страны. И тут нужно сразу же сказать, что сама личность Кима Коваля, его творческая энергия, природный дар истинного живописца, наконец, воля лидера и организатора сыграли в художественной жизни города роль магнита, который сконцентрировал эту жизнь и придал ей самостоятельные черты. Так уссурийские художники во второй половине прошлого века стали заметным явлением не только в Приморье, но и на всем Дальнем Востоке, об Уссурийской школе живописи заговорили на российских и всесоюзных выставочных площадках. А в 1992 году возникла Уссурийская организация Союза художников России, первым председателем которой стал Ким Коваль. И уже в новом веке, во многом по инициативе Ольги Никитчик, дочери Коваля, появилось объединение «Круг».
Что же касается собственно художественного своеобразия Уссурийской школы, то в среде искусствоведов утвердилось мнение, что ее отличает особо акцентированная декоративность, упор на эстетическую и эмоциональную силу цветового пятна, оформленного графически. Безусловно, декоративность как общая, объединяющая примета стиля присуща Уссурийской школе и художникам «Круга» в том числе. Но ограничиться только этой характеристикой, говоря о выставке в галерее PORTMAY, совершенно невозможно.
И здесь нужно вспомнить о Шикотанской группе художников, о шикотанском стиле живописи, который оказал самое плодотворное воздействие на уссурийцев. Они и сами бывали и работали на Шикотане, а в восьмидесятых годах неоднократно совершали творческие экспедиции на Камчатку, поэтому камчатский след в их искусстве заметен и на этой выставке. И второй важный момент — это поездки художников на творческие дачи в западную часть Росси, в частности на Академическую дачу в Тверской области. Здесь на художественное мировоззрение, на живописную манеру дальневосточников влияло многое — и сама природа центральной и северной России, и общение со знаменитыми советскими мастерами, и творческая работа бок о бок с художниками со всей страны.
В произведениях Александра Ткаченко, патриарха Уссурийской школы, может быть, наиболее зримо проявляются ее живописные особенности. С одной стороны, это работы этюдного характера, где словно оживает сама атмосфера традиционного русского пейзажа, например, такие как «Дубнячок» и «Зима», с мягкой живописной фактурой, с тонким и нежным сочетанием белых тонов снега и охристых необлетевшей листвы. А с другой стороны, на выставке представлены «Горы в Анисимовке» и картины, написанные на камчатские мотивы, где дальневосточный ландшафт предстает во всей своей природной мощи, а композиция, вмещая целые горные хребты, вместе с тем полна простора и воздуха.
Творчество Владимира Серова, весьма тонкого колориста и одного из ведущих художников Шикотанской группы, привнесло в Уссурийскую школу сам дух раскрепощенной живописи, родившейся посреди Тихого океана. Такие его работы как «Первый день осени», «Штормовое небо», «Бухта Отрадная» и другие — искреннее, темпераментное и художественно выразительное воплощение личного опыта. Курильские заливы и бухты, сопки и скалы, уходящие и приходящие суда, увидены и запечатлены художником словно с высоты птичьего полета. Взгляд сверху, парение, вообще отличает стиль шикотанцев, а у Серова эта картография с небес еще и инкрустирована изысканным желто-зелено-синим цветом, как это замечательно видно в работе «Шикотанские горы».
Интересно взаимодействуют две отмеченных традиции — русская и дальневосточная — в работах Ивана Никитчика. Его этюды, написанные на Академической даче, в Приморье и на Камчатке, обладая общей узнаваемой манерой письма, вместе с тем каждый раз отмечены стилистическим своеобразием. В «академических» работах европейская Россия узнается даже не по грустным скамейкам у реки, стожкам, полям и перелескам, а по приглушенному сизому свету, столь характерному для тамошних мест и удачно схваченному автором. А вот в «Осени приморской» царит совсем другой колорит и настроение — уссурийский лес, написанный сочной, фактурной кистью, весь шумит от сгорающей листвы и сверкает кусками неба между стволами деревьев. Но выверенной точности композиции, особой вещественности и убедительности цвета автор достигает в камчатских работах, их не спутать с другими — в них океан севера, берег севера, скалы севера и люди севера.
Картины Юрия Галютина «Камчатка. Восточный хребет» и «Поселок у моря» очень характерны для приморского искусства второй половины прошлого века. В них особый масштаб видения, когда пространство даже небольшой работы может быть раздвинуто до бесконечности. А живопись — крупная, предметная, цельная, создает впечатление, что, например, дом, стоящий у кромки прибоя, так намертво вписан в берег, море и небо, будто все изначально и было создано природой именно таким образом.
Ольга Никитчик с детских лет, проведенных вместе с отцом на этюдах, стремилась найти свой стиль, отличный от живописи Коваля. Вполне понятная тяга к творческой самостоятельности. Но она в полной мере унаследовала его страсть к художественному поиску. И если окинуть работы Ольги на выставке «Круга» одним взглядом, то возникает ощущение, что перед нами произведения разных художников. Вот работа 1982 года «Автопортрет на Шикотане», которая вполне может служить образцом шикотанской живописи: строгая композиция рыбацкого островного берега с причалами, сопками, судами, в центре которой портрет девушки в одежде рыбообработчицы. Живопись сильная, с уверенной лепкой, белоснежный платок и халат девушки сияют, щеки горят, пафос жизнеутверждающий. Понятно, что помимо чувства свободы и ошеломительной красоты островов тянуло на Курилы художников.
А вот картина 1988 года «Дождливое лето» уже мягче и тоньше по манере письма, по колориту, выдержанному в темно-серых приглушенных тонах. Этот натюрморт в морском пейзаже — корзина гребешка на столе, стоящем на пасмурном берегу, оставляет ощущение именно приморского моросящего лета с его тусклым серебром воздуха и моря. И, наконец, ее работы двухтысячных годов — это то яркая и контрастная, то в светлых пастельных тонах палитра и повествовательность сюжетов. Жизнь ее лирических героинь, изображенных в декоративном обрамлении, своего рода ажурной рамке в русском дальневосточном стиле, где есть место и пейзажу, и сказочным растениям и птицам, и эротическому интерьеру, — это живописные, символические по духу поэмы, выдержанные в подчеркнуто национальном духе.
Так что декоративность, а в последнее время еще и символическая окраска темы действительно стали неотъемлемыми чертами Уссурийской школы, что хорошо заметно у Михаила Соболевского. Такие его работы как «Город», «Первый снег», триптих «Плавные ритмы» — графичны по композиции и структуре, декоративны по использованию цвета и символичны по содержанию. Наиболее выразительно все эти качества сочетаются, пожалуй, в картине «Шахматы», где на шахматной доске разыгрывается загадочное действие — тревожное и притягивающее одновременно. Ну а чистая декоративность, ярмарка цвета хороводят в натюрмортах Аллы Гринченко — праздничных, горящих как русские платки. И даже психологичный, внутренне драматичный портрет Людмилы Морозовой отличает использование активного цвета и фактурного пятна.
Евгений Ткаченко с одной стороны, плоть от плоти Уссурийской школы, с другой — один из заметных художников владивостокского молодого авангарда конца прошлого века. В его живописи нередко разворачиваются эксцентричные сюжеты, приправленные то острой иронией, то не менее острой эротикой. Показательна в этом смысле картина «Бессонница», где в обстановке мастерской происходит одновременная работа персонажей по части живописи и по линии секса. И вместе с тем его натюрморты с определенным набором рюмок, шахмат, песочных часов, игральных карт и костей, наряду с сильным эстетическим впечатлением от красивой по цвету и фактуре живописи, оставляют ощущение напряженной философской мысли. Автор говорит об экзистенциональном одиночестве человеческого существования, используя при этом всего лишь локальный, как правило, цвет, скудный перечень символичных предметов и тяготеющую к чистой геометрии композицию.
Сергей Горбач, искусный график, обладающий редчайшим в наши времена даром точного, тонкого и эстетического выразительного сюжетного рисунка, представляет отдельное и оригинальное направление в общем творчестве «Круга». Рисунки автора — это таежные пейзажи Приморья, уголки Уссурийска, портреты бабочек, растений и трав, увиденные настолько подробно, с таким количеством увлекательных деталей, что простому человеку подобное зрение просто не доступно. Художник принадлежит к той уникальной породе рисовальщиков, которые веками запечатлевали для человечества все разнообразие мира еще до появления фотоаппарата. Глядя на рисунки Горбача, вдруг начинаешь сожалеть, что он не родился в те времена, когда В.К. Арсеньев совершал свои путешествия по Уссурийскому краю, чтобы вместе с карандашом и блокнотом быть его спутником, — какие бы иллюстрации к произведениям писателя остались для потомков…
Александр Лобычев
Арт-директор галереи «PORTMAY»
Галерея «PORTMAY». Адрес: Владивосток, ул. Алеутская, 23А.
Телефон: +7 (4232) 302-493, 302-494.
URL: www.portmay.ru
Галерея работает без выходных с 10 до 19. Вход бесплатный.
И все утро яркие и чистые
Буду видеть краски в вышине,
И до полдня будут серебристые
Хризантемы на моем окне. Иван Бунин
Дары, что принесли волхвы, пришедшие вслед за Вифлеемской звездой поклониться младенцу, навсегда остались чудесным символом Рождества. А сам этот библейский сюжет подношения даров стал одним из наиболее любимых и значимых в мировом искусстве, начиная с византийских икон, фресок Джотто и вплоть до наших дней. Есть в неожиданном появлении восточных волхвов у яслей с младенцем, в их таинственных дарах, что-то необъяснимо притягательное, какое-то предчувствие счастливого открытия и обретения. Наверное, каждый из нас переживал этот праздник ожидания праздника, уж в детстве-то наверняка. Собственно, и рождественские подарки под новогодней елкой, которых дети ждут с замиранием сердца, с восторгом, которого в зрелые годы, увы, мы уже лишены, и есть дары волхвов, продолжение чуда.
Впрочем, и для нас, погруженных в прозу современной жизни, дверь, ведущая к радостям Рождества, вовсе не закрыта. У праздника много дорог, и одна из них ведет в галерею PORTMAY, где вот уже в четвертый раз проходит Рождественский вернисаж. И если волхвы Балтазар, Гаспар и Мельхиор принесли в дар золото, ладан и смирну, то приморские художники приготовили к празднику новые живописные и графические работы. Ведь эта выставка и есть ёлка с дарами, которую они устроили для всех любителей искусства. И Белый ангел Рюрика Тушкина из его одноименной картины, пожалуй, может послужить добрым проводником на вернисаже, нужно только довериться ему.
Дело в том, что в экспозиции тоже таится немало чудесного, загадочного, а подчас и просто незнакомого, но вместе с тем волнующего и радостного. Не для того ли и существуют праздничные маскарады и карнавалы, чтобы на какое-то время преобразить окружающий привычный мир, сорвать с него покров обыденности, чтобы вдруг обнаружить под ним невиданные ранее цвета и пространства, иные небеса и другие пейзажи… Как, например, это происходит в большом сверкающем полотне Ильи Бутусова «В поисках изумрудов». Надо сказать, что творчество этого автора вообще сродни ювелирному делу: в своих абстрактных работах он замораживает предметные формы до голубого звона, а затем разбивает их вдребезги, чтобы из осколков создать новую мозаику, словно претворяя в живопись стихотворение Ивана Бунина, посвященное перстню:
Рубины мрачные цвели, чернели в нем,
Внутри пурпурно-кровяные,
Алмазы вспыхивали розовым огнем,
Дробясь, как слезы ледяные.
Бесценными играл заветный перстень мой,
Но затаенными лучами:
Так светит и горит сокрытый полутьмой
Старинный образ в царском храме.
Но сразу же надо сказать, что, как и в прежние годы, Рождественский вернисаж состоит из двух частей: первая представляет произведения, которые можно назвать реалистическими, а вторая — это работы авторов, чье творчество связано с самыми различными направлениями современного искусства — от магического реализма до чистой абстракции.
И, пожалуй, Николая Большакова можно с полным правом определить как верного наследника живописных традиций. Его картина «Тихий вечер», наполненная светом осеннего заката, элегической грустью родного пейзажа, рождает светлое воспоминание об отечественном искусстве даже не прошлого, а девятнадцатого века. А большое полотно Сергея Герасимова «Русское поле», выполненное с мастерством истинного реалиста, хотя и с фантазией в организации сюжета и построении композиции, претворяет эту нашу русскую ностальгию в глубокий философский образ — прямо в мастерской начинается необозримое поле под высокими небесами, у кромки которого стоит мольберт с белым загрунтованным холстом, ждущим первого прикосновения кисти. И вполне возможно, что на этом холсте как раз и был написан зимний пейзаж Маши Холмогоровой «Январь», проникнутый сиянием белого снега, свистом поземки и шорохом высокой сухой травы. Серебряным воздухом зимы дышат и графические листы Владимира Олейникова, который тонко использует нетронутый фон бумаги и прозрачные свойства акварели, чтобы создать кристальный свет зимних приморских дней.
Поразительно красив белый цвет в работе Вениамина Гончаренко «Натюрморт с чайником». Но здесь он насыщен оттенками голубого, розового, сиреневого, что выгодно подчеркивают бутоны роз, узорная скатерть и сам расписной, украшенный сочными цветами чайник. Вообще, представленные на выставке картины этого мастера, — это словно метафора самого праздника Рождества, живопись, рождающая радость сама по себе. Эту роскошь глубокого цвета несут в себе и гауши Валентины Арзамазовой. Охристый собор осеннего леса, оранжевая копна сена на опушке, деревенский двор, на который пролилась густая синева приморского октября, — все эти простые сюжеты претворены автором в живопись, которая не копирует природу, не отображает ее и не подражает ей, она самодостаточна. Скорее, эти работы перекликаются с бунинскими классическими строчками из его стихотворения «Листопад»:
Лес, точно терем расписной,
Лиловый, золотой, багряный,
Веселой, пестрою стеной
Стоит над светлою поляной.
Березы желтою резьбой
Блестят в лазури голубой…
Таким же наплывом света и цвета с преобладанием густого зеленого и плотного желтого переливается и работа Ольги Шапрановой «Осень».
Надо отметить, что ностальгические мотивы, очень личные, прочувствованные, проявились на вернисаже, словно вызванные к жизни самим праздником Рождества, который освещает детство каждого, а потом хранится в памяти как, может быть, самое дорогое сокровище. И картина Анны Щеголевой «Автопортрет из детства», написанная мягко, пластично, на мой взгляд, самая обаятельная рождественская сказка этой выставки. В облике неловкой застенчивой деревенской девочки с букетиком в руке, в ее подружке — козе с сиреневыми ушками, глазами и губами, что стоит вровень с героиней, доверчиво обернувшись к ней, мерцает и согревает что-то кровное сердцу любого из нас, потому что все мы родом из детства. И все мы родом из России, которая, такое ощущение, спряталась или растворилась в лиловой врубелевской перспективе этой замечательной картины.
Было бы удивительно, а точнее, скучновато, если бы на Рождественском вернисаже обошлось без маскарада и озорства, как в смысле сюжетов, так и в плане их художественного воплощения. В таком случае праздник явно бы не удался, но экспериментаторов, сюрреалистов и шутников в приморском искусстве сегодня хватает, выписывать нет нужды. Веселый рисовальщик и блестящий живописец Владимир Погребняк, как всегда, превращает самые заурядные, казалось бы, эпизоды жизни в гротескные, анекдотичные, карнавальные по своей художественной сути картины. Это может быть ошалевший от клева красный рыбак на черном льду, а может быть и встреча каких-то невообразимых обнявшихся персонажей, не исключено, что любовников. В работах этого художника все возможно. (Такую творческую свободу и кураж порождает напиток под названием «Ёрш» или «Коктейль Есенина», то есть смесь пива и водки.)
Все возможно, впрочем, и в графике Александра Киряхно, работа которого «Желание» способна при первом взгляде едва ли не шокировать вольным эротическим мотивом, а затем властно приковать внимание смелостью и молниеностностью рисунка. Столь же мощной экспрессией линии и цвета отличается живописное полотно Евгения Макеева из серии «Клаустрофобия», где сплетенные тела на фактурном серо-голубом фоне буквально излучают эротическую энергию. Живописный темперамент хорошо ощутим и в работе Владимира Старовойтова из серии, посвященной оркестрантам. Его играющий на фаготе музыкант написан словно и не кистью, а ритмическими цветными волнами. Ну а коль случился весь этот джаз, то в нем органично выступает и такой изобретательный и точный в каждой линии рисовальщик как Валерий Ненаживин, впервые представивший на Рождественском вернисаже свои живописные произведения из серии «Сцена». (На столь вдохновенные импровизации, как показывает опыт, способна подвигнуть небольшая фляжка не очень-то качественного, но вполне безумного коньяка «Кёнигсберг» или «Старый город», которую необходимо сопроводить несколькими дольками лимона.)
Целое рождественское окно, то есть именно оконную раму с расписанным стеклом принес на елку Андрей Обманец, художник, надо сказать, вообще склонный в своем творчестве к ироничной игре и выдумке. По сути, он представил сценки и пейзажи, которые можно увидеть из окон Владивостока, или, наоборот, в самих окнах, особенно рождественских. Вот, например, одна из них, представляющая собой веселую компанию из поддатого мужичка и его кота-собутыльника, что гуляют в картине Екатерины Кравцовой «Напополам». А можно, кстати, задрать голову к рождественскому небу и обнаружить там порвавшего цепи земного притяжения и взлетевшего к звездам персонажа из работы Всеволода Мечковского «Млечный путь». Да и как не взлететь, если млечный путь оставляет головокружительная и необъятная грудь небесной женщины. (Полетам в межзвездном пространстве хорошо способствует ледяная водка, если ее пить прямо на улице под скрип снега и непременные кусочки розового толстого сала, причем без хлеба.)
Совсем в иное путешествие приглашает зрителя Юрий Аксенов, на сей раз оставивший свои разгульные лубочные забавы ради таинственных экзотических миров. Его картина «Страна орхидей» действительно оставляет гипнотическое ощущение ирреальности, словно заглянув в, казалось бы, обычный камин, ты в какой-то момент, например, в рождественскую ночь, можешь лицом к лицу столкнуться с фантастическим лесом орхидей и встретиться глазами с затаившейся в зарослях черной пантерой. (Эти сверкающие как антрацит мистические звери нередко приходят в ярких снах после употребления «Северного сияния», то есть смеси шампанского и водки.)
Где-то в пространстве рождественских снов возникла и картина Олега Подскочина со столь характерной для его магического реализма живописной метафорой, когда на одном холсте сочетаются неожиданные предметы, персонажи, явления, причем из разных культур и эпох. В этой работе средневековые рыцари возвышаются над памятными многим владивостокцам заснеженными земляными слонами, которые в летнее время прорастали посаженными на них цветами, лютиками такими. В девяностых годах эти сюрреалистические существа, изготовленные китайцами, стояли в районе сегодняшней Семеновской площади, а затем ближе к набережной. Теперь слонов нет, но они время от времени появляются в работах этого автора, написанных рассыпчатым мягким мазком в сумрачных бело-коричневых тонах, которые оставляют чувство философской печали, тоски, как говорил Осип Мандельштам, по мировой культуре. (Обычно приступы подобной мировой скорби, weltschmerz, как говорили немецкие романтики, случаются после пары стаканов «кровавой Мэри», то есть смеси водки и томатного сока.)
Подбор абстрактных произведений на нынешнем Рождественском вернисаже как никогда обширен и весьма впечатляет разнообразием индивидуальных стилей. Работы Геннадия Омельченко, который все глубже погружается в глубины мирового опыта беспредметного искусства, чтобы найти в некотором роде формулы абсолютной живописи, отличаются чистотой и ясностью композиции, музыкальным звучанием всего строя произведения. Его изумрудная «Архитектоника живописи» и красно-желтая «Композиция № 8» одновременно и случайны и математически точны, как морозный узор на рождественском окне, сквозь который проникает идущий изнутри свет. В этом смысле абстракции Валерия Шапранова из его серии «Безграничное число» более стихийны, свободны, в них живет внезапная красота и энергия интуитивного движения чувства и кисти. И уж совсем алогичная поэзия, хаос живущей собственной, независимой жизнью линии, царят в картине Лили Зинатулиной, где мир рассыпается на цветные реснички, завитки, значки, намеки. (Такое ощущение невыносимой легкости бытия вполне может быть достигнуто с помощью нескольких бокалов хереса или мадеры марки «Массандра».)
Вечерние, с матовым приглушенным свечением абстрактные графические листы Федора Морозова из серии «Карнавал» столь же притягательны и загадочны, как кружение неизвестных масок на рождественском балу. Но настоящий провал в зазеркалье рождественского праздника можно испытать, остановившись перед большими полотнами Сергея Дробнохода «В поисках сна» и «Осеннее путешествие». Утонченная живопись автора увлекает и затягивает не только ритмом приливов и отливов цветовых пятен, игрой контуров и силуэтов, чувственными метаморфозами цвета, но и пространствами — океанскими и небесными, что вдруг приоткрываются в изменчивой композиции этих произведений:
Только бы видеть тебя, умирающий в золоте месяц,
Золотом блещущий снег, легкие тени берез
И самоцветы небес: янтарно-зеленый Юпитер,
Сириус, дерзкий сапфир, синим горящий огнем,
Альдебарана рубин, алмазную цепь Ориона
И уходящий в моря призрак сребристый — Арго.
(Иван Бунин)
(В цветные метафизические путешествия случается, хотя и не всегда, отправляет изрядная порция текилы. Впрочем, возможен и вариант: хорошо очищенный и настоянный на кедровых орешках шестидесятипятиградусный самогон.)
Почти тридцать художников участвуют в Рождественском вернисаже «В поисках изумрудов», где представлено порядка пятидесяти произведений. И в целом экспозиция создает довольно полную панораму сегодняшнего искусства Приморья, пожалуй, наиболее значительного, интересного и современного во всем регионе Дальнего Востока. И пусть этот рождественский праздник, созданный в уходящем году художниками, оставит в вашей памяти и жизни отблеск подлинной радости этого мира, который вновь и вновь рождается на листе бумаги или холсте.
Александр Лобычев
Арт-директор галереи «PORTMAY»
Галерея «PORTMAY». Адрес: Владивосток, ул. Алеутская, 23А.
Телефон: +7 (4232) 302-493, 302-494.
URL: www.portmay.ru
Галерея работает без выходных с 10 до 19. Вход бесплатный.
Саламандрам назначено пребывание в огне,
сильфам — в воздухе, нимфам в текучей воде,
гномам — в подземных норах, однако для
существа, чьей субстанцией является
Блаженство, — дом везде. Х. Л. Борхес «Книга вымышленных существ»
Лидия Козьмина
Лидия Козьмина — это Марко Поло современного русского дальневосточного искусства. Книгой путешествий знаменитого венецианского купца, служившего во второй половине 13 века при дворе хана Хубилая, первого монгольского правителя Поднебесной, столетиями зачитывалась европейцы. Они стремились открыть для себя реальный Восток, но чаще попадали в мир невиданных племен и царств, мифов и легенд, фантастических растений и животных. Цивилизация разоблачила книгу Марко, отказав ему в правде очевидца и высмеяв автора как наивного странника и вдохновенного выдумщика, но и до сих пор не в силах уничтожить ее магическую поэзию. Вымыслы и фантазии путешественника, невольно сочинившего свой собственный Восток, за прошедшие века превратились в бессмертную книгу чудес, подобно сказкам «Тысячи и одной ночи».
Искусство Лидии Козьминой, кстати, не только побывавшей в Корее, Японии, Австралии, но и основательно пожившей в отдельных уголках Китая, по своей художественной сути тоже представляет собой живописную и графическую книгу ее волшебных путешествий, образы которой созданы из сплава реальности и мифа. Конкретные культурно-исторические факты и детали, а также мифическая поэзия разных времен и народов сплетаются в ее произведениях в один сюжет с рожденными воображением персонажами, диковинными существами и ландшафтами.
Надо сказать, Лидия не одинока в своих странствиях среди сказок и мифов, поток которых питает и современную жизнь, сохраняя в ней присутствие чуда и волшебства. И саратовская поэтесса Светлана Кекова, впустившая в свои стихи всех существ неба, земли, а особенно воды — реальных и мифических, явно побывала в тех же стихиях, что и художница из Владивостока:
Русалка движет под водой серебряным хвостом,
и ходит мельник с бородой, как бес перед постом.
И знаю я, и знает он всех рыб наперечет:
вот это — рыба-скорпион и рыба-звездочет,
вот еж морской в короне игл, а вот — рогатый бык,
а вот на дне, зарывшись в ил, лежит морской язык…
Творческие маршруты Лидии пролегают в культурных слоях разных эпох и народов. А начинались эти путешествия лет двадцать назад в библейских временах, в тридевятом царстве русской сказки, в таинственной глубине средневековых легенд, чтобы сегодня добраться и до восточных сокровищ. Говоря иными словами, художница уже в начале девяностых годов стала создавать в своих работах пространство и время мифа. При этом она опиралась не только на мировую мифологию, но и на конкретные художественные направления и стили, которые наиболее ярко проявились в эпоху декаданса и модерна, то есть в конце девятнадцатого — начале двадцатого веков. Английские прерафаэлиты, французские и немецкие символисты, графики санкт-петербургского «Мира искусства» и живописцы московской группы «Голубая роза», — этот роскошный веер модерна, веющий духом рафинированного эстетизма, пропитанного мифологией, фантазией и экзотикой, на рубеже новых веков раскрылся в руках Лидии Козьминой, словно он принадлежал ей по праву наследственности.
Отсюда ее внимание к древнему фольклору и народному лубку, к библейским сюжетам, запечатленным в иконописи и средневековых книжных миниатюрах, интерес к темам карнавала и сценкам площадного балаганчика, любовь к национальным образам мифотворческого сознания — от русской Лягушки-царевны и сказочного Серого волка до китайского Дракона и индийского Белого слона, предсказавшего рождение Будды. В пространстве мифического времени, созданном автором, нет ничего невозможного — здесь оживает культурная память человечества. Собственно об этом же и строки Кековой:
Пробудись же, красавица, встань,
посмотри, как на шелковом свитке
птица Феникс и птица Луань,
тихо плача, промокли до нитки.
Как влюбленный с синицей в руке
ждет во сне журавля до рассвета,
как колеблется в мелкой реке
мир в одежде зеленого цвета.
На своей персональной выставке Козьмина предстает постмодернистом в самом точном и глубоком понимании этого термина, как автор, объединивший и преобразивший достижения модерна в силу личных художественных устремлений. Модерн стал в этом случае всего лишь отправной точкой, опорой, поскольку ее мировоззрение и творчество находятся в постоянном развитии, метаморфозы для нее — это основной способ творческого существования. Лидия натура эстетически чуткая и восприимчивая, она способна найти свое в любой культуре, в любой сфере искусства, будь это японская гравюра укиё-э, буддийское наследие Тибета или даже рисунки аборигенов Австралии. Ее произведения, как правило, являют собой сложную изобразительную метафору, где реальная мировая история и мифология, а также советская и сегодняшняя российская действительность связаны весьма причудливым образом. Более того — сам автор участвует в этих необычных сюжетах, а точнее сказать, представлениях в качестве одного из героев. Так Лидия создает собственную мифологию.
В картине «Двойной портрет художников» она, со свойственной ее манере иронией, предстает в образе маленькой художницы, скромно сидящей перед холстом. На ней вишневое платье с диковинным узором, а на голове пышный, театральный букет. А вокруг — парад самых неожиданных персонажей: строгий джентльмен в жабо, цилиндре и черных очках, по облику интеллигентный Карабас Барабас, видимо, главный художник, ворона в ногах, ангелы по бокам и советские школьники, безумно колотящие в барабан и литавры. Сценка абсолютно абсурдистская, едва ли не в духе Хармса, но столько в ней захватывающей выдумки и тайны, столько неожиданных деталей, столько она пробуждает литературных и художественных ассоциаций, что трудно оторвать взгляд от этого экстравагантного балаганчика.
Собственно, тема балаганчика, а то и театра марионеток, столь излюбленная русскими поэтами-символистами и художниками «Мира искусства», не раз возникает в работах Лидии: комедианты, акробаты, какие-то соблазнительные циркачки пробираются, кривляются и кувыркаются на шестах и нитках, растянутых между пальцами невидимого режиссера. Произведения эти фантастичны по замыслу, изобретательны по сюжету и композиции, а фигуры, действия и характеры персонажей прорисованы и прописаны до резкой индивидуальности, словно роли для актеров. Карнавальные пьески Лидии обретают настолько выразительное воплощение, что вербуют в участники и зрителя, на которого вдруг накатывает приступ мудрой печали: кого наблюдаем, господа, уж не самих ли себя в суетном балаганчике жизни…
Необходимо подчеркнуть, что волшебство, гротеск, ирония и та странная, волнующая поэзия, которыми насыщены произведения Лидии Козьминой, становятся художественной реальностью только благодаря ее профессиональному отточенному мастерству, основанному на академической школе, и своеобразной творческой манере, истоки которой во многом тоже кроются в эпохе модерна. Орнамент в чистом виде и орнаментальность в сочетании с декоративностью встречаются почти в каждой ее работе. Культ рисунка, существовавший в искусстве модерна, оказался изначально присущ и таланту Лидии. Ее графические листы, выполненные, как правило, в смешанной технике с использованием акварели, туши, пера, а также и живописные полотна строятся на четком контурном рисунке. Но рисунок этот всегда стремится к узору, изысканным деталям, вроде орнамента на колоннах в работе «Мосты», или тщательно украшенных ножек сказочного ежика с дверкой в правом боку, которую так и хочется открыть. Ну а если ее открыть, то вполне можно увидеть и такой пейзаж:
Ночь да будет слепящей, пусть звезды немного косят,
над провинцией спящей летучие мыши висят.
Рыбам в длинной реке удержаться легко на плаву,
если лис пробежит и хвостом не заденет траву.
Там, в траве порыжелой, угрюмые бродят жуки
и ежи пожилые колючие мнут пиджаки.
И вращается время большим цирковым колесом.
Воздух Богом несом, и поэтому он невесом.
И поэтому всюду сорок распластались кресты,
и, послушные чуду, небесные воды чисты.
(С. Кекова)
Умение автора заполнить пространство листа или холста одновременно и декоративным, и сюжетным рисунком превращает ее работы не просто в произведения с ювелирной отделкой, но и в чудесные истории. Они разворачиваются перед глазами, словно старинные свитки, или рисованные от руки древние географические карты с изображением сказочных кораблей с мореходами, небывалых островов, фантастических животных, рыб и птиц.
Персональная экспозиция Лидии «История светлых времен», развернутая в галерее PORTMAY, включает три жанровых раздела, каждый из которых способен обернуться самостоятельной выставкой, — это живопись, графические листы и миниатюрные работы. Живописные полотна отличаются цельностью композиции и сюжетом, который хочется смотреть как захватывающую пьесу, плотным красивым письмом, подчас напоминающим перегородчатую эмаль, поскольку и здесь сказываются декоративные привязанности автора. А графические листы и миниатюры, как всегда, полны образами и персонажами самой изощренной фантазии. Но при этом настолько индивидуальными и убедительными в изобразительном плане, что, увидев однажды библейскую Сусанну в окружении сластолюбивых старцев, драконов разных пород и национальностей, саламандру, живущую в огне, сказочную акулу, глотающую целые корабли, взвод крысят-барабанщиков, восточного Хранителя древностей или фантасмагорических бабочек Будды, их уже не забудешь, детям можно будет рассказывать. Поистине мифическая вселенная Лидии стремится к бесконечности, как и поэтическое пространство ее литературной попутчицы:
Шиповника нежная рана видна сквозь нетающий снег,
двадцатого, в месяц нисана Господь остановит ковчег,
и ты, очарованный странник, изгнанник и вечный изгой
увидишь звезды многогранник
сквозь ставни с тяжелой резьбой.
Ты Библос увидишь и Фивы, и крикнешь, как Ной, в пустоту,
что листья двудомной крапивы у голубя сохнут во рту,
что Ноя послушное семя приветствует ангелов рать,
а нам — сквозь пространство и время
друг друга по имени звать.
И еще одна важная примета выставки: мифотворческая летопись автора от библейских преданий постепенно приближается к современности. И в этом плане чрезвычайно интересны картины, связанные со старым Харбином, еще хранящем атмосферу русской архитектуры и жизни, которой автор наполняет пространство этих работ, написанных с тонкой разработкой деталей, колорита и живописной поверхности. А такие холсты как «Южная сторона» и «Окна старого Харбина», мерцающие серебром, полные легких теней и светлых призраков, присутствие которых ощущаешь почти метафизически, открывают, как мне представляется, новую главу в творчестве Лидии. Хотя дуновение потустороннего ветерка ощущалось и в прежних работах, например, в знаковом полотне «Пастушка павлинов», или в портретах Ирины Пыжовой девяностых годов. Схожее чувство возникает и перед картиной «Тайна леса», на которой японские девочки, исполняя национальный ритуал, заняты созерцанием деревьев. Это тот редкий случай, когда эмоциональное и духовное содержание вещи гораздо больше собственно темы и сюжета. В самом ритмическом построении полотна, когда строй сидящих фигур перекликается со стволами и купами деревьев, в матовом колорите, где неуловимо взаимодействуют черные, темно-зеленые и серо-жемчужные тона, звучит музыка, доступная не слуху, но сердцу: «Что обрадует зренье? Узор ли извилистых линий — / птиц свободных паренье над сумрачной водной пустыней, — / или лиственный лес, наделенный способностью мыслить? / Не пугайся чудес, ибо их невозможно исчислить».
Александр Лобычев
Арт-директор галереи «PORTMAY»
Галерея «PORTMAY». Адрес: Владивосток, ул. Алеутская, 23А.
Телефон: +7 (4232) 302-493, 302-494.
URL: www.portmay.ru
Галерея работает без выходных с 10 до 19. Вход бесплатный.
Природа готовит заране,
с талантом ты явлен иль без,
листок подорожника — к ране,
к разладу душевному — лес… Геннадий Лысенко
И всякий раз, когда смотришь на пленэрные работы, собранные на осенней традиционной выставке в галерее PORTMAY, возникает мысль: почему каждый состоявшийся этюд, пусть даже и написанный автором едва ли не на том же самом месте и тот же день календаря, что и в прошлом году, оставляет ощущение открытия, новизны и свежести окружающего мира? Откуда в пленэрной живописи возникает это чувство первозданности, сиюминутности происходящего, когда именно сейчас, прямо на твоих глазах набежавший ветер отправляет в полет стаю березовой листвы, розовые облака встают над кромкой дальнего леса, а отхлынувшая волна острова Попова обнажает всю в струении воды и бликов гряду прибрежных камней? Ответов, наверное, может быть немало, хотя, конечно, не найти исчерпывающего. Но ясно одно: когда пейзаж принимает художника в свое живое, полное птичьих голосов, света и ветра пространство, когда они смотрят в лицо друг друга, только тогда и возникает между ними таинственная связь, неслышимый, но зримый разговор. И вспомнить, повторить эту беседу затем в мастерской зачастую бывает невозможно.
Может быть, поэтому замечательные этюды, которые спустя какое-то время художник пытается перевести в большой формат, написать, что называется, картину с большой буквы, убрав торопливые небрежности и профессиональные, как ему видится, промахи, внезапно гаснут. И случается такое довольно часто. Из этих, казалось бы, наскоро, под горячую руку схваченных кистью сюжетов уходит трепет воздуха и света, мерцание дождя, волшебное голубое сияние сопок и шум прибрежной полосы. Пленэрная живопись — это любовь между художником и пейзажем в продолжение обоюдного взгляда, она не переносит разлуки.
Нынешняя выставка «Свет и воздух» включает работы двадцати художников, и хотя основной состав участников счастливо определился еще в предыдущие годы, но, как и всегда, появились новые, и среди них Владимир Олейников, подлинный мастер лиричной акварели, тонко чувствующий саму душу этой сложной и нежной техники. В каждом из его листов живет особое настроение, своя музыка пейзажа, будь это шквальный темно-синий ветер с моря, или поющая тишина необъятного небосвода над двумя деревенскими домиками, стоящими на косогоре.
Ольга Шапранова тоже впервые представлена в галерее пейзажем с лесной дорогой, написанным на острове Попова, — прозрачным, светлым, словно звенящим от стеклянного знойного воздуха, перемежаемого солнечными пятнами и душистыми тенями. А работы другого новичка пленэрной экспозиции — Михаила Фролова, выразительно использующего живописные традиции шикотанской школы, звучат совсем по иному: в них приморский берег предстает мощно, крупно, когда за силуэтом сопки или скалы вдруг открываются головокружительные океанские горизонты.
Надо сказать, что остров Попова все больше привязывает к себе художников, и спасибо ему за это, поскольку они привозят оттуда настоящие островные этюды, со своими мотивами, колоритом и даже героями. Евгений Макеев и Маша Холмогорова на нынешнем пленэре четко определились с этими самыми героями — это островные деревья, как правило, одинокие, прибрежные камни и близлежащие острова, и, наконец, необычайно живописные дождевые лужи, на которые Макеев положил глаз еще в прошлогодний пленэр. По сути, их островные работы представляют собой живописные вариации нескольких мотивов, когда самое пристальное внимание уделяется состоянию воздуха, оттенкам неба, воды, летней зелени и земли. Серо-лилово-сиреневая гамма работ Евгения, с вкраплениями желтого и оранжевого, и чуть более сдержанная палитра Маши, с холодными темно-зелеными и коричневыми тонами, — это тонко разработанный цветовой портрет островного моросящего лета. Искусство натурной живописи в чистом виде. Чудесная традиция, идущая еще от Клода Мане с его сюитами стогов и кувшинок в пруду.
Какое все-таки счастье для ценителей живописи, что у каждого художника свое устройство зрения, свои темперамент и художественная манера, потому что работа, например, Валерия Шапранова, написанная там же на Попове, дает нам совершенно иной облик острова. Его поселок, состоящий из прижавшихся друг к другу домиков, противостоящих ветрам, напоминает сверкающую гроздь кристаллов, нависшую над темно-зеленой бездной океана.
Такое же кристаллическое, будто увиденное с помощью аэросъемки, композиционное и живописное построение у гуашей Виктора Серова. Бухты, мысы, скалы Сидеми в его работах настолько фантастичны и полны величия, словно существуют они не в Приморье и не на побережье Японского моря, а в космосе. Столь же насыщены цветом и полны пространства картины Ирины Ненаживиной, напоминающие куски океана, выхваченные автором из реальности вместе с горизонтом.
Вениамин Гончаренко, один из первооткрывателей знаменитой своими художественными традициями Андреевки, которая возникает на многих и многих его этюдах, истинный виртуоз пленэра, представлен на выставке четырьмя работами, как всегда, роскошными по своим живописным достоинствам. Ему, как и другим мастерам русской, а затем и советской традиции, присуще стремление и умение даже небольшой этюд, дышащий непосредственным впечатлением от натуры, превратить в законченное, ограненное живописное произведение.
Столь же эмоциональное переживание цвета, которое выливается в экспрессивный мазок, свободное движение всей густой живописной поверхности, свойственно и картинам Ильи Бутусова. Три его холста, тоже посвященные побережью, морю, буквально лучатся светом, словно прорвавшимся сквозь хрустальную призму или кусок прозрачного льда. Художник явно не столько озабочен воспроизведением внешнего облика природы, сколько обнажает ее внутреннюю структуру, состоящую из гранул чистого света и цвета. Постоянная любовь автора к белому вообще превращает его полотно «Надежда» в сплошной поток сияющего белого цвета, одновременно материального, осязаемого и вместе с тем удивительно одухотворенного, несущего на своем гребне легкую, как упавшее перышко чайки, знаменитую парусную шхуну со столь романтичным и морским именем.
С каким-то вдохновенным, радостным чувством открывает возможности белого и Виктор Убираев, зачастую используя просто загрунтованный холст. Его пейзажи, написанные в зимней Анисимовке и в летнем Сидеми, полны приморского воздуха, который то морозно светится февральской изморозью над деревенскими улочками и сопками, то влажно переливается в дымке прибрежного тумана. Среди его холстов в этой экспозиции есть и такие, где автор вдруг меняет свою манеру письма — текучую, импрессионистическую, и начинает буквально выкладывать мазками играющие цветной мозаикой пленэрные натюрморты, такие, например, как «Подсолнухи» или «Караси». Сидеми — постоянное место этюдов и для Сергея Барсукова, чьи пейзажи отмечены верностью деталям натуры, хорошо передают саму атмосферу этого пропитанного творческим настроением побережья.
Но пока речь у нас шла о художниках, творчески связанных с южным Приморьем, а вот Евгений Пихтовников любит забираться с этюдником на север, в район поселков Терней и Кавалерово. И удивительно, как меняется природный ландшафт в его работах, колорит и сама психологическая атмосфера пейзажей. Художник блестяще владеет традиционной техникой письма, его горизонтальные полотна с разливами таежных рек и бескрайними болотами, притягивают сумрачной красотой природы, существующей наедине с собой. Маленькие, почти крохотные этюды Александра Бондаря тоже написаны чаще всего в глухих таежных уголках. Всего несколько стремительных движений кистью, едва ли не по счету брошенных мазков, — и на картоне возникает зимовье, одинокая елка, берег ручья — образ заповедного Приморья.
А Геннадий Кунгуров и Аня Щеголева и вообще устремились нынче на пленэр за пределы Дальнего Востока. Геннадий привез несколько десятков этюдов из поездки на Байкал, где успел побывать даже на легендарном острове Ольхон, а вот Аня работала в средней полосе России — в Калужской области. Помимо того, что этюды этих двух авторов относятся к числу самых удачных в их творческом багаже, они удивительно точно передают пейзажные приметы и особенности этих российских территорий.
Бирюзовая гладь Байкала, заснеженные вершины хребта Хамар-Дабан, песчаные дюны Ольхона, поляны белых маков и оранжевых жарков — все это этюды Кунгурова, созданные уверенно, пластично, с чистым звучанием цвета. А такие работы Щеголевой как «Мостик», «Лучи», «Радуга», словно ностальгическое, трогающее сердце каждого русского человека воспоминание об оставленной когда-то предками центральной России, с ее лугами, перелесками на горизонте и спокойным, наполняющим душу раздольем.
И еще раз невольно порадуешься художественному разнообразию пленэрной экспозиции, потому что кроме уже названных авторов, зрителя ждет встреча с традиционными по духу и живописному исполнению картинами Виталия Медведева, сочными, фактурными этюдами Сергея Горбачева, экспрессивными работами Андрея Обманца и, конечно же, веселой, жизнерадостной живописью Владимира Погребняка.
Глубоко индивидуальное творчество приморских художников вместе с тем проникнуто единым чувством, которое выразил поэт Геннадий Лысенко, чьи строки вынесены в эпиграф. И, продолжая эти стихи, хочется ими и завершить наш разговор о выставке, о пейзаже,
«в котором растенье любое
имеет законченность черт;
все это зовется любовью,
хотя и не требует жертв».
Александр Лобычев
Арт-директор галереи «PORTMAY»
Галерея «PORTMAY». Адрес: Владивосток, ул. Алеутская, 23А.
Телефон: +7 (4232) 302-493, 302-494.
URL: www.portmay.ru
Галерея работает без выходных с 10 до 19. Вход бесплатный.
Может, завтра в предзакатном свете,
разглядев, почувствую и я,
что душа заполнена всем этим,
словно форма точного литья.> Геннадий Лысенко
Валентина Арзамазова
Холсты и гуаши Валентины Арзамазовой, что бы они собой не являли, — улочку приморской деревни, погруженную в золотую дрему бабьей осени, или заваленную фиолетовыми сугробами января, оправленную скалами летнюю бухточку, или подтаявшие берега таежного ручья, дом с зеленой крышей, или голубые от инея копны сена, — напоминают сбор живописного урожая, набравшего силу, цвет и красоту. На работах автора словно лежит благодать августовских народных православных праздников — Медового, Яблочного и Орехового Спасов, когда природа наполняет воздух спелым светом, а плоды влажным пламенем сока. В это время особенно хочется поставить на стол горсть полевых цветов, подержать в руке багровое скрипучее яблоко, приподнять упавший от тяжести ягод куст малины, погладить горячий бок копны или шершавую спину прибрежного камня. Подобное чувство сопричастности вызывает и живопись художницы: мир словно просится в руки — он доверяет тебе, а ты ему. С глубокой правдой и нежностью об этом сказал приморский поэт Геннадий Лысенко:
… Есть мир и я, и это неделимо.
Есть мир и я. Есть яблоки с вином
и женщины опущенные веки,
и осень притаилась за окном,
как лучшее в хорошем человеке.
Действительно, в начале нового века персональные выставки Валентины Арзамазовой следуют одна за другой, представляя художника, вошедшего в зрелую пору своего дарования. А путь к столь весомым творческим результатам был, надо сказать, долгим. Она пришла к творчеству просто из жизни, которая никак не была связана с искусством, и впервые серьезно занялась техникой рисования и живописи в 1988 году на дизайнерских курсах Виктора Шлихта, талантливого и чуткого наставника многих художников Приморья. Повезло, можно сказать, Валентине Ивановне и в дальнейшем, когда она обрела единомышленников в Народной художественной студии при ДК железнодорожников во Владивостоке, славной своими традициями. Здесь ее учителями стали сначала Сергей Симаков, а затем Виктор Серов, которые хорошо видели и понимали природный дар своей подопечной, помогая ей овладеть профессиональными навыками художественного ремесла.
Но уже в первых, еще сохранившихся на сегодняшний день работах явственно видны отличительные приметы ее очень личной живописной манеры, только развившейся и укрепившейся с годами. Это сильный экспрессивный мазок, который уверенно лепит не только форму кувшина, дома, дерева, облака, но даже воды и ветра, это пластичный текучий цвет, обретающий полноту звучания уже в самом движении кисти по холсту или бумаге, и отсюда — праздничная декоративность и поразительная вещественность, осязаемость ее пейзажей и натюрмортов. Как раз тот случай, кода рука так и тянется, чтобы прикоснуться к живописной поверхности картины. Пожалуй, можно даже сравнить ее работы с изделиями гончара, только вместо глины художница использует масло и гуашь.
Стремление Арзамазовой не подражать окружающему миру, а воссоздавать его на холсте будто впервые, используя структуру и направление мазка, форму и рельеф изображаемых предметов, ее тяга к насыщенному плотному цвету, подчас в контрастном соседстве, когда зеленый и красный вспыхивают, соприкасаясь друг с другом, выдают ее плодотворную любовь к искусству великих французов эпохи модернизма, среди которых Ван Гог и Гоген для автора, пожалуй, в особом почете. А вообще ее творческому темпераменту близка традиция русских художников начала прошлого века из группы «Бубновый валет» — Петра Кончаловского, Ильи Машкова, Роберта Фалька и других авторов, которые буйно смешали на своей палитре открытия Сезанна, фовизма, кубизма, московские трактирные вывески, расписные игрушки, народный лубок и создали многоцветную и радостную русскую живопись серебряного века. В искусстве такого рода жизнь природы, бытие каждого отдельного растения, предмета, явления предстают во всей своей самостоятельности и самоценности. Как это происходит и в работах Арзамазовой: вот синее дерево, вот крепкая октябрьская тыква, вот открытая дверь деревенского домика, вот лепестки трилистника, то есть клевера, растения привычного, памятного всем еще с детства, но таинственного, символизирующего единение тела, души и духа, наделенного в народных поверьях магической силой, — они реальней художника и зрителя, они герои картины, они в центре мира.
Выставка «Трилистник сентября» в галерее PORTMAY на сегодняшний день для автора самая представительная и обширная. В ней нет торопливости, натиска, рассчитанных эффектов, а есть неуклонное и естественное движение к расцвету, так расправляется день ото дня свернутый в трубочку весенний древесный лист. Уже в самой ранней работе на выставке «Красные облака» 1994 года, словно в почке, заложена вся взрывная мощь ее колорита — приморская осень полыхает на холсте, озаряя оранжевым, красным и желтым все видимое пространство. И что удивительно — такое неистовое буйство открытого цвета вызывает не напряжение, не тревогу, а упоение этим осенним огнем, что перекидывается и на другие картины автора.
Причем это раскаленное сияние цвета не меркнет даже в зимних холстах Арзамазовой, написанных совсем в ином колорите, — холодном, полном темно-лиловых и фиолетовых тонов. Так, например, лаконичный пейзаж с одинокой избушкой и деревом, что называется «В конце ноября», излучает сумрачное настроение заснеженного вечера, но и он сверкает, подобно ледяному узору на деревенском окне. Таким же ночным, рождественским морозным светом притягивают ее натюрморты «Зимний вечер» и «Натюрморт с подсвечником», причем свет в них настолько ощутим, что, кажется, его можно собрать с холста и слепить, как снежок, в большую рождественскую звезду. В этих работах мерцают тайна, волшебство.
И об этом свойстве произведений Валентины Арзамазовой нужно сказать особо, хотя и трудно это сделать, поскольку приходится касаться понятий, лежащих вне конкретной изобразительной сферы. В ее творчестве, как мне видится, в гармоническое взаимодействие вошли два художественных начала — профессиональное владение приемами композиции и живописной техники и ясный, по-детски открытый взгляд на мир, когда математически и философски неразрешимая тайна бесконечной вселенной равна тайне робкого весеннего одуванчика, что упрямо пробился сквозь снег в картине художницы «Подснежник». Говоря иными словами, в ее произведениях наряду с живописным мастерством обитает дух и эстетическое обаяние сказки, примитива, народного, или, как принято говорить среди специалистов, наивного искусства.
Кстати говоря, именно художники «Бубнового валета» и создали в свое время русский примитив как художественное явление. Качество в современном искусстве, нашпигованном мертвой концептуальностью и приемами технологий, драгоценное, поскольку его не достигнуть ни профессиональным умением, ни дорогими материалами и оборудованием, ни усилиями ума, здесь вступают в силу душа и поэтическая интуиция автора. А уж любая подделка под истинное искусство примитива сразу же обнаружит в себе фальшь — так нельзя намеренно сделать детский рисунок или сочинить гениальные детские вопросы, на которые у взрослых, как правило, нет ответов — ум мешает.
Помимо живописных полотен, на этой выставке впервые в творческой биографии автора целый зал посвящен графике, гуашам, в основном совсем свежим, написанным в этом году. И в них присущее Арзамазовой своеобразие ее манеры обернулось новой стороной, поскольку, в общем-то кроющая, плотная гуашь на этих листах вдруг приобрела изысканность и прозрачность, заструилась тончайшими оттенками белого, охристого, бирюзового и зеленого, сохраняя при этом бархатную фактуру поверхности, где каждое пятно свободно — живет и дышит.
Ее гуашевые пейзажи — это половодье цвета, сверкающего и пахнущего деревенской окраиной, лиловой метелью, луговым разнотравьем, палой листвой и рыбацкими сетями, которыми обносят прибрежные огороды. Глядя на ее весенние работы, еще раз с наслаждением вспомнишь строки уже упомянутого поэта:
… Апрель со снегом краски растирает,
разводит на березовом соку.
А листы из серии «Морской берег» — голубые и медленные, как исчезающие в дымке острова, при всей пленэрной конкретности места и точности деталей вызывают в памяти образы чего-то утраченного и полузабытого, детских каникул в раю, что ли.
Александр Лобычев
Арт-директор галереи «PORTMAY»
Галерея «PORTMAY». Адрес: Владивосток, ул. Алеутская, 23А.
Телефон: +7 (4232) 302-493, 302-494.
URL: www.portmay.ru
Галерея работает без выходных с 10 до 19. Вход бесплатный.
Золотой меандр или постмодернистский кроссворд путешествий
Владимир Ганин
Одна из выставок молодых русских художников, проходившая в Нью-Йорке в девяностых годах прошлого века, где были представлены и работы Владимира Ганина, называлась в духе того времени — «Дети перестройки». Определение скорее политическое, нежели художественное, но во многом и верное для авторов, которые выходили к зрителю как раз в пору потрясавших страну социальных преобразований, когда рухнули все идеологические преграды, и поток отечественного искусства хлынул за рубеж. Художников из России, особенно тех, кто стремился выйти из рамок официального советского канона, чтобы ступить на экспериментальное поле современного искусства, стали принимать во всем мире с распростертыми объятиями. Их охотно приглашали с выставками за границу, а зарубежные галеристы и коллекционеры прочесывали мастерские от Петербурга до Владивостока в поисках свежих имен. И длился этот бурный интерес лет десять — с конца восьмидесятых до конца девяностых. «Новая волна», «Ветер перемен», «Неизвестная Россия», «Новый русский авангард» — это все реальные зарубежные выставки, в которых участвовал Владимир Ганин, действительно подтверждая своими картинами пафос этих многообещающих названий. Профессиональное чувство линии и цвета, раскованное ассоциативное мышление, способность с помощью приемов живописного монтажа соединять в пространстве одного полотна разные временные пласты, и легкая, если не сказать виртуозная манера письма сразу же привлекли внимание специалистов и зрителей.
В девяностых годах автор учился в Дальневосточном институте искусств и, будучи еще студентом, выставлялся не только в городах Дальнего Востока, Москве, Петербурге, но и в Макао, Гонконге, Нью-Йорке. Более того, первые коллективные и персональные выставки у него произошли именно за границей. И это обстоятельство, как оказалось впоследствии, определило творческую судьбу — с 2000 года художник живет в Китае, преподает в Хунаньском университете рисунок и живопись, много путешествует не только по отдаленным районам Китая, но и по всей Юго-Восточной Азии, добирается вместе со своими выставками до Европы и Америки. Собственно говоря, эти путешествия сквозь страны и культуры, сквозь исторические эпохи и стали содержанием творчества Владимира Ганина, определили особенности его творческой манеры.
Но здесь важно и другое — художник быстро и естественно воспринял и впитал общий космополитический настрой искусства рубежа веков, с его смешением художественных направлений, стилей, тягой к массовой культуре, экзотике вообще и восточной в особенной степени. Пожалуй, в этом смысле он действительно стал русским художником новой генерации. Его творчество своими эстетическими принципами и самим содержанием — темами и сюжетами, связано с мировой культурой, с жизнью современного Запада и стран Востока, где древность удивительным образом переплетается с последними проявлениями цивилизации, а потому и адресовано мировому зрителю и галереям в самых разных точках света.
И вместе с тем Владимир Ганин — художник ярко выраженного индивидуального стиля, со своей палитрой тем, композиционных приемов и цветовой гаммой. Его живопись сегодняшнего дня — это выразительно сконструированный и по смысловому содержанию, и по колориту коллаж с элементами поп-арта, но без всякого применения посторонних предметов, тканей и прочего внешнего материала, наклеенного или размещенного иным способом на холсте, а исключительно написанный маслом, акрилом или в смешанной технике. Но своеобразие, эстетическую привлекательность и современность его картинам придает активное использование приемов граффити. Дело еще в том, что помимо граффити как такового, то есть уличного искусства, в восьмидесятых годах прошлого века возникло направление «граффитизма». Некоторые американские райтеры, так они себя называли, с улиц, площадей, из туннелей подземки перешли в художественные студии и превратили граффити в разновидность станкового искусства. Они стали писать свои сюжеты на холстах и других основах, а галереи уже сделали это направление популярным. Наиболее известен среди художников этого движения талантливый Жан-Мишель Баския, в свое время пригретый королем поп-арта Энди Уорхолом. Граффитизм взял на вооружение буйную фантазию, спонтанность, урбанизм и примитивизм уличного искусства, его тесную связь с массовой культурой, пристрастие к шрифтам и надписям разного толка — и таким образом появилась новая форма современной живописи.
Конечно же, Ганин, как художник, умело владеющий профессиональными навыками академической школы, изящно, со вкусом применяет только отдельные приемы граффити, эстетизируя их и наполняя совершенно иным содержанием, — историко-культурным и лирическим по преимуществу. Он свободно размещает в пространстве картины знаки памятников культуры: от архаики и древностей Востока, — наскальных рисунков, ритуальных масок, барельефов из храмов Ангкора, столицы древних кхмеров, через античную мифологию и сюжеты эпохи Возрождения до реалий сегодняшнего дня — дорожных указателей на многих холстах, или самолетов и автомобилей в работе «Сон». И все это скопление символов и артефактов цивилизации как раз в духе граффити покрыто цифрами, кусочками различных текстов, включая библейские, именами, аббревиатурами, обрывками этикеток, причем на разных языках — от иероглифов и латиницы до родной кириллицы.
На выставке «Путешествия в стиле граффити», представленной в галерее PORTMAY, экспозиция поначалу видится единым сверкающим восточным ковром, этаким постмодернистским гобеленом, где в хаотичный узор сплелись география мира, времена и народы. Картины одновременно и притягивают, и озадачивают, пока в работе «Нью-Йорк. Тайная жизнь улицы» вдруг не обнаруживаются три слова на разных языках, полустертые, словно написаны они давным-давно на древней стене: мир, история, человек. Они многое проясняют, пожалуй, это и есть главные понятия, определяющие философию автора, его художественную сверхзадачу.
А циферблат современных часов, показывающих разное время, который то и дело появляется в его работах, обозначая некий композиционный и смысловой центр, словно собирает всю историю человечества в единый круг пространства-времени. Таким же символом служит золотой, алый, голубой меандр, древнегреческий геометрический узор, напоминающий завитую раковину улитки, своего рода модель вселенной, спираль времени, которое никуда не течет, не исчезает, а вечно сохраняет самое себя.
Стремясь сложить из фрагментов разных эпох и цивилизаций мозаику современного мира, художник ищет ей духовное основание — так постепенно из года в год появляются работы из серии «Библейские истории». Над античными героями, восточными танцующими богами и персонажами китайской истории склоняется лик Спасителя, парят ангелы, а на улицы мегаполисов опускаются архангелы, чтобы затеряться в толпе. Сказать, что христианская тема придает работам художника некую особую философскую глубину и художественную ценность, было бы преувеличением — это всего лишь знаки в ряду прочих знаков. Но библейские мотивы смотрятся вполне органично в общей культурной панораме автора.
Впрочем, едва ли бы мы добрались до столь высоких материй и весьма отвлеченных обобщений, если бы не живописные достоинства произведений Владимира Ганина. Именно изысканная, тонко организованная цветовая композиция его работ, и, при всей артистичной небрежности линии и мазка, тщательно разработанная фактура поверхности холстов притягивают внимание и оставляют ощущение эстетической радости. У автора цвет является основным связующим веществом всего полотна. И потому даже не конкретные фигуры, предметы и символы составляют художественное содержание картины, а куски, пятна и наплывы цвета, которые создают движение холодноватого небесного воздуха в работах из серии «Библейские истории», светятся золотом и песчаной охрой на полотнах, посвященных античному прошлому Греции, или сгущаются темно-вишневым сумраком в испанских мотивах, заставляя вспомнить колорит Веласкеса и других испанских мастеров.
И только после того, как ты уже увлечен, притянут этим эмоциональным напряжением цвета, начинается путешествие в постмодернистском кроссворде автора. От клеточки со знаменитым носорогом с гравюры Альбрехта Дюрера до клеточки с кентавром, натягивающим лук, от джунглей Камбоджи, где веками смотрят на мир каменные лики индуистских богов Ангкора, до полных своей тайной жизнью вечерних улиц Нью-Йорка…
Александр Лобычев
Арт-директор галереи «PORTMAY»
Галерея «PORTMAY». Адрес: Владивосток, ул. Алеутская, 23А.
Телефон: +7 (4232) 302-493, 302-494.
URL: www.portmay.ru
Галерея работает без выходных с 10 до 19. Вход бесплатный.
Всего два года прошло после предыдущей персональной выставки Геннадия Омельченко в галерее «PORTMAY», которая называлась «Перевернутая луна» и ретроспективно представляла творчество художника почти за сорок лет работы. Тогда в экспозиции, наряду с чисто абстрактными произведениями, присутствовали более ранние картины переходного периода, где еще появлялись персонажи вполне узнаваемые, хотя и фантастического обличья. И существовали они в окружении мира, изрядно изувеченного социальными катаклизмами времен перестройки и рубежа веков, но все же сохранявшего свои реальные приметы и очертанья. И вот новая выставка автора «Траектория маятника. Картины одного года», включающая более тридцати работ, — и все эти картины созданы в течение одного 2008 года. И практически все они написаны в абстрактной манере, причем настолько разнообразной по своим композиционным решениям, живописным приемам, эмоциональной насыщенности, что остается впечатление коллективной экспозиции, где собраны картины представителей пусть и одной постмодернистской школы, но обладающих внятно выраженной индивидуальностью.
Траектория творческого маятника, совершившего за год головокружительный полет, оставила позади тающие руины реальной действительности, но открыла захватывающую панораму неожиданных живописных открытий в форме чистых абстракций. И сюжеты новых произведений, что развиваются исключительно за счет композиции, линии, цветовых пульсирующих пятен, тем не менее, вновь говорят о духовном состоянии современного мира, общества и лично автора — Геннадия Омельченко. И это вообще примечательно для него: чем определенней становились духовные и профессиональные убеждения, чем ярче он проявлялся в своих работах как художник личного стиля и высоких интеллектуальных ориентиров, тем радикальней становились его живописные эксперименты. Внутренняя цельность Омельченко как художника оборачивается многоликостью его произведений.
Персональная выставка картин одного года, что случается довольно редко, для любого художника, можно сказать, серьезное творческое свершение, а для Геннадия Омельченко, столь азартно, мощно работающего на восьмом десятке лет, эта новая экспозиция стала, по моим ощущениям, пересотворением собственного художественного мира, вспышкой, после которой открываются иные горизонты. Невольно напрашивается вопрос: откуда эта молодая дерзость, нежелание с профессиональной неспешностью возделывать уже освоенные художественные территории, откуда это отчаянное стремление вырваться за их пределы и, как в открытый космос, выйти в хаос неизвестного пространства? Ответить на это исчерпывающе, понятно, нельзя, всегда остается тайна творческой личности, может, недоступная и самому автору, но кое о чем сказать можно. Еще в восьмидесятых годах прошлого века, когда Омельченко стал решительно выбираться из колеи официального советского искусства на простор авангардного движения 20 века, жадно и плодотворно осваивая направления, школы, творчество отдельных мастеров, его живопись стала развиваться как бы одновременно в разных направлениях — тематических, сюжетных и собственно изобразительных. В его пристрастии к политическим и экологическим темам, в его увлечении урбанистическими мотивами и фантастическими персонажами, в его неудержимой тяге к экспериментам с композицией, цветом и фактурой живописной поверхности, в его склонности к трагическому гротеску и сатире — в полную силу проявился темперамент врожденного бунтаря, открывателя личной нравственной и эстетической истины, а точнее, правды в его понимании. Омельченко — авангардист, если не сказать революционер, по складу характера, по убеждениям, по составу крови, наконец. Ему бы подошла буденовка с красной конструктивистской звездой.
Но это лишь одно объяснение неиссякающего творческого темперамента автора, а второе кроется в интеллектуальном содержании его произведений. Перед нами художник, в общем, далекий от умиротворенной созерцательности, его не привлекает безвольное погружение в гармонию окружающей природы или в однажды созданный собственный мир цветных грез и видений. Он всякий раз выступает строителем новой художественной реальности, воздвигает архитектуру своих абстрактных произведений, а затем разрушает и вновь приступает к воздушному строительству. Перестать генерировать творческие идеи для Омельченко означало бы перестать рисовать и писать. Интеллектуальная энергия питает все метаморфозы его эстетического мировоззрения, стиля и живописных приемов. И выставка «Траектория маятника. Картины одного года» — живая проекция напряженных размышлений автора.
Думаю, без преувеличения можно определить эту выставку как постмодернистскую, эстетически трансформированную автором антологию абстрактной живописи прошлого века. Абстракционизм за век своего развития, начиная с произведений Кандинского, Малевича, Мондриана и других новаторов, претерпел множество изменений, пережил взлеты и падения. И живопись Омельченко чутко фиксирует этот живой пульс беспредметного искусства. И какое из направлений абстракционизма не возьми, даже самое короткое, например, лучизм Михаила Ларионова и Натальи Гончаровой, или европейский ташизм середины прошлого века, то своего рода знак, иероглиф его художественной структуры отыщется в одной из работ выставки.
Так знаменитый супрематизм Малевича, который, по сути, является одной из форм геометрического абстракционизма, то и дело отблеском отражается во многих композициях автора, которые рождаются и живут в поле притяжения вечных фигур — круга, квадрата, треугольника, креста. Здесь можно присмотреться к «Перевернутым пирамидам», а наиболее выразительно холодная красота чистых форм и открытого интенсивного цвета проявилась в картине «Структура равновесия», где черный, белый, красный и желтый цвета сияют одновременно каждый сам по себе и в то же время представляют цельный образ духовного совершенства и красоты. Примечательна в этом смысле и работа «Георгий Победоносец», решенная в мягких, светящихся охристых и золотых тонах, с мастерским использованием фона самого оргалита. Здесь автор отходит от жесткой геометрии и активных цветовых плоскостей — словно осыпавшиеся, размытые силуэты коня и всадника придают картине обаяние древнего, потускневшего за века иконописного образа. К этому сюжету художник обращается не в первый раз, следуя традиции отечественных авангардистов, для которых древнерусская живопись, фрески и мозаика стали в свое время великим открытием и точкой опоры в их художественных преобразованиях. Василий Кандинский писал, что именно русские иконы помогли ему «обрести глаза» для абстрактной живописи.
Когда я говорю об антологии абстрактного искусства, которой вполне может выступать экспозиция «Траектория маятника. Картины одного года», то это предполагает, прежде всего, свободное владение автором наследием абстракционизма, когда ему удается выразительно соединять и интерпретировать разные направления даже в пределах одной работы. Плавающие в межзвездном пространстве луны, треугольники, звезды и квадраты Пауля Клее или Хуана Миро в живописи Омельченко вполне могут очутиться в сплошном потоке свободно текущего фактурного цвета, свойственного абстрактным экспрессионистам Нью-Йоркской школы, тому же Джексону Поллоку, например. А столь замкнутое направление как иероглифический, или каллиграфический абстракционизм, связанный с восточной письменностью и графикой, с философией дзен-буддизма, в некоторых работах автора самым парадоксальным образом сочетается с элементами советского конструктивизма двадцатых годов прошлого века.
Каллиграфический абстракционизм, кстати говоря, тяготел к белому цвету, что вполне понятно: белое поле — это естественная среда существования иероглифа, да и любого графического знака. Одни из самых красивых работ на выставке — это четыре больших «структуры», легкая и гармоничная композиция которых держится, а точнее сказать, парит в невесомости на белой сверкающей кристаллической решетке. Омельченко словно обнажает хрупкую, как снежинка, и вместе с тем неуязвимую, как материя вселенной, основу мира и человеческого существования. И основа эта — освобожденное от оков реальности сияние духа, музыка сфер, к чему и прорывались основатели абстрактного искусства.
Картины Геннадия Омельченко — это сплав интеллекта, живописи, музыки и человеческих чувств, способный притянуть и глубоко задеть зрителя, даже если он не находит этому логического объяснения. Когда-то Кандинский, видимо, чувствуя ограниченность теоретических изысканий в области абстракции, просто написал стихотворение на немецком языке, а на русском оно звучит так: «Опусти руку твою в кипяток. И обожги пальцы! Лучше пусть пальцы твои поют о боли».
Александр Лобычев
Арт-директор галереи «PORTMAY»
Галерея «PORTMAY». Адрес: Владивосток, ул. Алеутская, 23А.
Телефон: +7 (4232) 302-493, 302-494.
URL: www.portmay.ru
Галерея работает без выходных с 10 до 19. Вход бесплатный.
Человек со стаканом.
Водка и застолье в русской жизни. Коллективная выставка живописи, графики, фото, видео
Захожу, разгоняя туман.
Мать честная! Знакомые лица.
И гуляет по кругу стакан,
И сидит на стакане девица. Юрий Кузнецов
Есть выражение, знакомое до дрожи в руках каждому пьющему русскому человеку, будь он моряк, автослесарь или художник: с утра выпил — весь день свободен. Фраза гениальная по краткости, иронии и по глубине заключенной в ней правды. И главное здесь слово — свобода. Ну вот по столечко — показывает пальцами бес в облике матроса, припрятавший на палубе бутылку, в лукавой картинке Виктора Серова «С утра по чуть-чуть». Сразу видно, что и художник, и матрос понимают, как житель из края родных осин жаждет освобождения — от похмелья, извечного чувства вины, опостылевшей работы, от начальства, семьи, соседей, климата, власти, страны. И, наконец, от себя самого, пьющего.
Собственно, сформулировал это желание свободы, как всегда, еще Пушкин:
Я люблю вечерний пир,
Где веселье председатель,
А свобода, мой кумир,
За столом законодатель…
И, оглядываясь на русскую историю, на историю русского пьянства, внезапно начинаешь понимать, что иной свободы, кроме той, что явилась народу в образе водки и застолий — от студенческих за три копейки до православных и советских, когда гудели деревнями, уездами, районами и городами, подсчитывая потом убытки, нам, похоже, пока что увидеть не удалось. Да и зачем нам свобода, представленная в системе политических, экономических или там общественных отношений? Разве этим утешится русская душа, устремленная если не к Богу, то к дьяволу, если не в трагические бездны человеческого духа, то уж наверняка в бесконечность вселенной. Свободы здесь и сейчас, свободы как праздника, чуда и преображения — вот чего осознанно или бессознательно по причине уже выпитого желал любой гуляка, сжимавший в руке дореволюционную чарку или советский граненый стакан. Иван Бунин, чутко воспринимавший все вибрации русской души, писал: «Ах, эта вечная русская потребность праздника! Как чувственны мы, как жаждем упоения жизнью, — не просто наслаждения, а именно упоения, — как тянет нас к постоянному хмелю, к запою, как скучны нам будни и планомерный труд!»
В советские времена взаимоотношения с водкой стали, пожалуй, еще более тесными и интимными, чем ранее, приобрели черты пожизненной любви. Где же еще было искать прибежища русской душе, взыскующей свободы и грез, — не в трудовом же коллективе, не в парткоме и не в спальне, где притаилась раздраженная жена. Воздушный шар, наполненный волшебной, летучей смесью перегара, поднимал человека со стаканом над мерзостью обыденной жизни и уносил за пределы всего, в том числе и пресловутого «железного занавеса». Как это и происходит в стихах Сергея Гандлевского:
В ларьке чудовищная баба
Дает «Молдавского» прорабу.
Смиряя свистопляску рук,
Он выпил, скорчился — и вдруг
Над табором советской власти
Легко взмывает и летит,
Печальным демоном глядит
И алчет африканской страсти.
Есть, правда, трезвенники, но
Они, как правило, говно.
Надо ли говорить, насколько отчаянно, не щадя себя и других, пробивались к идеалу духовной свободы люди творческих занятий — поэты, музыканты, актеры, художники, вообще, юродивые, мечтатели и бунтари всех мастей, которых нестерпимо оскорбляло и ранило любое соприкосновение с трезвой действительностью. Сколько их, идеалистов и романтиков, пало на этом русско-советском пути, вехи которого отмечены ведрами хлебного вина, то есть водки, пирамидами старинных штофов и графинов, обелисками советских бутылок с этикетками «Московская», «Столичная», «Зверобой», «Вермут», «Портвейн 777», «Солнцедар»…
В советскую эпоху, особенно на ее излете, пьянствовать водку стало делом чести, совести и ума. Такое впечатление, что советская власть просто-напросто была пропита народом. Бог знает, с умыслом или без. Водка как явление русской жизни, по своей духовной и культурной значимости, по противостоящей любой власти и каждому режиму энергии сопоставимая разве что с православием, в сознании и творчестве поэтов и художников стала приобретать очертания символа, некоего кода русской жизни. Способствовало этому и появление легендарных гениев пьянства, к примеру, того же Венедикта Ерофеева, автора бессмертной поэмы «Москва — Петушки», Высоцкого, или московского художника Анатолия Зверева, вечного юродивого скитальца по чужим углам, где он за рюмку создавал шедевры, смиренно принимая судьбу алкоголика и художника как единственно достойный путь в современной России. Так все отчетливей стала проявляться тема водки и пьющего человека в русском искусстве и культуре в целом.
Настоящий переворот в художественной жизни в этом смысле еще в восьмидесятых годах прошлого века осуществили знаменитые ныне питерские художники-митьки. Они создали родной до боли образ беспробудно пьющего художника в тельнике и телогреечке с бутылкой портвейна в руке, любящего родину в любом ее виде, исповедующего христианское смирение и принимающего советскую жизнь со всем ее добром и кошмарами, жалостливого ко всем живым существам, — от пьяных революционных матросов семнадцатого года до дворовой собачки. Митьки одухотворили русское пьянство, очеловечили и одомашнили его, поставили на пьедестал и воспели в своих живописных и литературных произведениях:
Все дала мне власть Советская:
Два фугаса портвешка,
Веселись, душа митьковская,
Пей, геройская башка!
А создав пьяный митьковский миф, сотворили новый — дружно завязали, поскольку поняли, что дальнейшее пьянство просто несовместимо с жизнью:
Хватит пить, братушки, водку,
Дайте нам воды простой —
Мы от водки не пьянеем,
Только мучимся башкой!
Митьковский кураж царит и на выставке «Хорошо сидим». Народная картинка Серова «Тихая ночь» из серии «Помни, моряк не обманет!», живописующая деликатно сидящих за столиком с белой скатертью и праздничной бутылкой матроса и девушку на фоне вечернего залива, пробуждает не только ностальгию по советским временам, но и память о горчащих водкой поцелуях и слезах первой любви, увы, обманутой. А еще эти голубки, держащие над головами влюбленных свадебную гирлянду, светлый месяц над лунной дорожкой… Что вы!
Столь же митьковскими предстают на выставке и работы Андрея Обманца. Его большая картина «Русский акцент», сверкающая созвездием водки, по сути, и есть образ русского космоса. Митьковская искренность продиктовала автору и композицию, и идею картины — белые, синие и красные ряды ценников, расположенных рядами на горлышках бутылок, являют нам российский флаг во всем его великолепии. Чего тут больше — иронии, пьяных мечтаний, как в другой работе Обманца — «Post scriptum», где спит поверженный «Капитанским ромом» владивостокского производства морячок, пускающий во сне бумажные кораблики, или по-митьковски понятого патриотизма — трудно сказать. Скорее, всего понемногу. Хотя подозреваю, что автор прямо говорит зрителям: флаг вам в руки! Ну что тут ответишь: спасибо, братушка.
У нас ведь как — разделил с первым встречным выпивку — и вы уже братушки друг другу. Подобные братушки, а точнее, наверное, будет сказать, братки, угощаются пивом в работе Владимира Погребняка «Хорошо сидим». Судя по прикиду пивных друзей и скудному интерьеру, они в прямом смысле сидят. Хотя и действительно не плохо — с пивом, да и хвост рыбки на краю стола обнаруживается. Добрая усмешка, всегда сопровождающая творчество этого автора, способна порой проявляться самым эксцентричным и язвительным образом, как, например, в работе «На двоих», где два крепко выпивших персонажа вдруг предстают в образе фантастических крокодильчиков. Причем один зеленый, а другой красный, но это уже, видимо, зависит от душевного состояния каждого, а может, от политических убеждений.
А вообще, именно дух советского пьянства, его ритуалы и мифология, пожалуй, определяют общий настрой и сюжеты экспозиции, причем это касается работ, созданных как в советское, так и в постсоветское время. Справедливо: наряду с советскими космонавтами и балеринами, русские пьяницы стали предметом почти национальной гордости, объектом пристального художественного внимания, можно сказать, поднялись вровень с Рабочим и Колхозницей Веры Мухиной. И монументальная картина Фернана Зинатулина «Друзья» из серии «Окраина» тому яркое подтверждение. Суровые лица этих троих советских мужчин, чьи мозолистые руки способны держать только строительный инструмент или граненый стакан (опять же — творение скульптора Мухиной), и во сне не забудешь. Это произведение одно из самых известных и характерных для автора, которого всегда отличало умение тонко использовать советский шаблон, наполняя его иронией, но такой, где нет высокомерия, а есть глубокое понимание неписаных законов советской жизни, ее пьяной сущности, но братских отношений.
Хорошо смотрится в советском контексте и работа Александра Суслова «Художники на БАМе» — выразительное свидетельство не только эпохи, но и способа существования художников в любые времена, что бы не происходило за окном мастерской, — полет Гагарина в космос, военный конфликт с китайцами на острове Даманский, строительство БАМа, гласность и перестройка, дефолт 1998 года или просто очередной инсульт власти… Примечательно, что мирно выпивающие художники, коротающие зимний таежный вечер за бутылкой водки и банкой какой-нибудь кильки в томате, — это наши земляки, живописцы из Владивостока — Владимир Цой и сам автор, которые работали и поддавали в творческой командировке на БАМе. Так в охотку и в радость на фоне маяка в Сидеми опрокидывает стопку приморский живописец в работе Анны Щеголевой «Художник на пленэре», так осенним вечером на острове Попова принимают на грудь, поют и спорят об искусстве художники в ее же картине «Август, луна и сверчок». Дай им Бог и дальше здоровья, новых пленэров и свежих работ.
А вот графика Всеволода Мечковского во все времена была связана творческой пуповиной с современной русской жизнью, будь это эпоха безумных по своей бессмысленности советских лозунгов, или постсоветские времена, когда из-под рухнувших плакатов, призывов и портретов членов Политбюро выползли новые русские такого обличья, что и Гоголю Николаю Васильевичу не снились. В работах Мечковского предстают вечные наши типажи, архетипы русской пьяной жизни, постепенно переходящей в оргию, как, например, в работе «Мир, труд, май». И они живее всех живых, устраивает это нас или нет. Таковы, например, его герои алкогольного фронта из серии «Стакановец», или двое мужичков, укрывшихся в одной из арок Миллионки в ожидании третьего с бутылкой, или трое разливающих граждан, осененных благословением то ли родины-матери, то ли ангела, покровителя русских пьяниц.
И если фантастика с оттенком сюрреализма в работах Мечковского только помогает автору проявить их социальную остроту, почти сатирическую направленность, то во многих произведениях экспозиции распускаются небывалые, сказочные цветы алкогольной фантазии. Поражают своим буйным воображением, народным юмором и разгульным колоритом лубочные картины Юрия Аксенова, где на одной пьяной карусели вертятся молодцы в кумачовых рубахах, бабы в лаптях, солдаты с бутылями самогона, разудалые балалаечники, домовые и даже еврей в традиционной жилетке — широко веселится русский народ, ничего не скажешь.
Творцами собственных мифов вновь выступают Лидия Козьмина и Олег Подскочин, произведения их индивидуальны по стилю, мгновенно узнаваемы, но всякий раз неожиданны и по теме, и по ее художественному воплощению. В своей «Свадьбе в Малиновке» Лидия каким-то волшебным образом соединяет элементы индийской культуры с русской сказкой. И перед зрителем разворачивается сюжет свадебного пиршества в тридевятом государстве, где влюбленный жених индийской наружности подносит нежной невесте ритуальную чарку с вином, обещая ей, видимо, царские наслаждения. А за длинным столом, украшенным гигантской свиной головой, празднует народ, который всегда сказку сделает былью, если есть под рукой вино и водка. Ну а если их нет, тогда наступает время сюжета из картины Подскочина, которая называется «Алхимия самогоноварения». Средневековая сумрачная лаборатория, где в окружении загадочных колб и реторт возникает фигура монаха-алхимика, вызывающего из тьмы сам дух алкоголя — spiritus, явно обещает нам не столько полеты, веселье и сказку, сколько нисхождение в тягостные глубины алкогольных видений, общение с теми силами и существами, до свидания с которыми не всякий допьется.
И графические листы Ильяса Зинатулина из серии «Русский суицидальный герметизм», похоже, лично пережитый и отлившийся в выразительную художественную форму опыт подобных путешествий. Серия концептуальна по своему смысловому и графическому решению и строится на мистических символах, знаках, в целом отражающих русское мироощущение, пейзаж, культуру, философию и гибельное стремление художника лично заглянуть в бездну, встретиться с ней лицом к лицу. Я имею в виду главные действующие лица его графики — луну, колодец, колодезное ведро, бутылку водки, топор, веревочную петлю, железные цепи. Своего рода ночная вселенная русского человека, из притяжения которой ему бы и не вырваться, если бы не энергия творчества, преображающая пьяное безумство в чистое искусство. Вот почему листы Ильяса, несмотря на мрачную поэзию образов, исполнены графического изящества и красоты. Что свойственно и работе Лили Зинатулиной «Метафизический натюрморт», где в сюрреалистический набор предметов разрушенного, разъятого мира включена и распластанная на столе печень.
Натюрморт, надо сказать, вообще один из любимых жанров в алкогольной теме, поскольку любая выпивка и гулянка — это ведь прежде всего натюрморт, пусть даже такой аскетичный, как на изысканных по композиции и колориту холстах Евгения Ткаченко. Такие его работы, например, как «Партия» или «Три рюмки для друзей» являют нам словно сам утонченный дух встречи за рюмкой, сулящей неизвестным героям свидания еще только мерцающие, но от того еще более манящие перспективы. Атмосфера тайны, предчувствий, углубленного вслушивания в себя и мир вокруг, всегда сопровождает вечер с бутылкой наедине, и это особенно ощутимо в работах Рюрика Тушкина «Автопортрет с бокалом» и «Десятое состояние».
В такие вечера можно петь, как это делают персонажи удивительно красивой по живописи картины Ильи Бутусова «Вечернее пение», а можно и пригласить девушек, что возникают на полотнах Александра Арсененко «Вермутас» и «Огурчики». Ах, эти бескорыстные милые девушки из окружения художников, их безотказные натурщицы и верные поклонницы, как бы обеднела русская живопись, не будь их. Но, к счастью, они есть всегда. И такие прелестные, как девушка с рюмкой вермута в руке, смотрящаяся в зеркало и окруженная сверкающим зеленым полднем, и такие озорные, как натурщица с банкой огурцов на коленях, по-видимому, так до конца и не решившая, что же сделать с добытым огурчиком — то ли закусить им, то ли использовать для другого удовольствия.
Хотя женского присутствия среди персонажей представленных на выставке произведений явно не хватает. И это странно. Не нужно быть художником или искусствоведом, чтобы ясно себе представлять, что выпивка, женщина и искусство — это, можно сказать, три грации, танцующие всегда вместе. Жаркая роза алкоголя расцветает только при наличии всех этих составляющих. Как-то веселого и мудрого питерского писателя Валерия Попова спросили: чем лучше закусывать? На что он со знанием дела ответил, что женщиной. И добавил: «Без женщин выпивать, кстати, — абсолютная потеря смысла. Ну напиться, а куда все это деть потом — безмерное обаяние?!»
И еще вот что: наряду с женщинами, маловато нашего владивостокского колорита, того эротического, пьяного и наглого драйва портового города, что безумно влечет к себе гостей, вызывая подчас похмелье и тошноту у самих горожан. Правда, во многом заполняет этот пробел видео Михаила Павина, как всегда, актуального в своих сюжетах, изобретательного в построении видеоряда, в котором дышит сама атмосфера богемного Владивостока. Да еще масштабная картина Сергея Горбачева «Пьяная креветка», просто пропитанная ветром с залива, запахом пива и сваренных креветок, облитая сверканием солнца и волны, полная гомона чаек и беспечного щебетания наших сногсшибательных девушек. Очень приморское по сюжету, цвету и настроению полотно. Ну а как же иначе, ведь и наша жизнь, и приморская живопись, и эта выставка «Хорошо сидим» — все происходит здесь, на берегах Золотого Рога. Как там, у Игоря Северянина: «Это было у моря, где ажурная пена…»
Александр Лобычев
Арт-директор галереи «PORTMAY»
Галерея «PORTMAY». Адрес: Владивосток, ул. Алеутская, 23А.
Телефон: +7 (4232) 302-493, 302-494.
URL: www.portmay.ru
Галерея работает без выходных с 10 до 19. Вход бесплатный.
Персональная выставка Валерия Шапранова «Лабиринты абстрактной луны», что открывается в галерее PORTMAY 13 марта, впервые столь широко представляет творчество одного из самых интересных и плодотворно работающих на сегодняшний день художников Приморья. Начиная с конца восьмидесятых годов прошлого века, автор много и успешно выставляется в крае, России и за рубежом. Он участвовал в коллективных выставках в Москве и других городах страны, в Америке, Китае, Японии, Корее. Произведения Шапранова хранятся в престижных галереях и собраниях, в частности, в Музее современного русского искусства в Джерси-Сити и в Музее Табакмана в Нью-Йорке.
В жизни каждого художника наступает время выбора. Валерий Шапранов сделал его в конце восьмидесятых годов прошлого века, после окончания Дальневосточного института искусств. Он забрал из института свою дипломную работу, выполненную, понятное дело, в духе социалистического реализма, как того требовали неукоснительные правила, и уничтожил ее. А все скопившиеся альбомы советского искусства просто выбросил на помойку.
Конечно, как сегодня становится ясно всем, искусство уникального в своем роде социалистического реализма ни перед кем не виновато, и академическая школа Дальневосточного института искусств заслуживает всяческого уважения и поддержки именно потому, что она академическая. Но это был для молодого художника необходимый радикальный жест — он делал свой самостоятельный выбор. Валерий Шапранов, подчиняясь интуиции и живописным пристрастиям, погрузился в глубины абстрактного искусства. Это был проявлением личной творческой воли, свободной от любого внешнего давления.
С годами художник выработал не только индивидуальную манеру рисования и письма, точнее, довольно различные манеры, но и определил круг излюбленных тем и жанров. Предпочитая в основном чистую абстракцию, Шапранов вместе с тем движется в разных художественных направлениях, куда его манят собственные идеи и поиски новых пластических и живописных возможностей. Галеристов и зрителей всегда привлекал именно разносторонний талант художника.
Есть у него целые серии декоративных пейзажей и натюрмортов, написанных виртуозно, изящных по цвету и фактуре. А вот другие его работы вполне можно назвать символическими, хотя любые определения в данном случае весьма условны. Шапранов, как правило, пользуется сложной палитрой при выборе стилей и жанров, он смешивает их, что вообще характерно для мирового искусства последней четверти века. Произведения подобного плана монументальны по композиции и сюжету, философичны по содержанию и призывают зрителя к напряженному диалогу.
Здесь можно сказать о таких полотнах как «Демоны», «Печать века» или «Конец империи». В этой последней работе интерес художника к римской империи и размышления о судьбе советской воплотились в образ цивилизации, от которой остались только уходящие в бесконечность руины, до сих пор величественные и увиденные автором словно из космоса. Темно-коричневый, какой-то архаичный колорит картины, напоминающий извлеченные из-под толщи эпох куски античной терракоты, разлитое в пространстве грозное безмолвие вырывают зрителя из сиюминутной суеты и заставляют ощутить зов вечности.
А в некоторых произведениях Шапранова античность оживает, и там козлоногий сатир склоняется над пойманной трепещущей нимфой, а величественный бык уносит похищенную Европу. Черный, спокойный и локальный фон этих живописных листов, заставляющих вспомнить древнегреческую вазопись, выгодно подчеркивает порывистую динамику мазка, каким написаны сами персонажи, полные страсти и экспрессии.
И, наконец, абстрактные работы автора — это, с одной стороны, стремительный, кипящий хаос цвета, музыки и поэзии, а с другой — созвездия кристаллических структур, сверкающих холодной геометрической красотой, поскольку освобожденная энергия способна обращаться в самую непредсказуемую форму. Помимо небольших циклов и отдельных произведений, автор с начала девяностых годов создает абстрактную серию живописи и на холсте, и на бумаге, которую он назвал «Безграничное число». Ясно, что кроме прочих смыслов это название предполагает безграничное количество этих произведений. Сейчас их уже около трех сотен. Хотя, действительно, зачем считать — чистая абстракция, как и искусство в целом, не имеет пределов ни в числе, ни во времени, ни в пространстве.
Принцип спонтанности, импровизации изначально заложен в абстрактном искусстве, и Шапранов превращается в шамана живописи всякий раз, когда стремительно выливает, выдавливает, разбрызгивает краску на лист или кладет очередной мазок, повинуясь только импульсу эмоционального напряжения. Но в сердцевине его художественной интуиции таится гармония, соединяющая пятно, линию и цвет в единое целое — и живописная поверхность начинает жить, дышать, она меняет тональность и фактуру, движется как воздух. Тайна и обаяние его живописи раскрываются не сразу, но те, кто вслед за автором, не страшась незнакомых окрестностей, отправятся в путешествие по лунным лабиринтам его абстрактных произведений, откроют для себя не изведанные ранее эстетические чувства и ощущения.
Александр Лобычев
Арт-директор галереи «PORTMAY»
Галерея «PORTMAY». Адрес: Владивосток, ул. Алеутская, 23А.
Телефон: +7 (4232) 302-493, 302-494.
URL: www.portmay.ru
Галерея работает без выходных с 10 до 19. Вход бесплатный.
