Cовременные галереи тем и отличаются от традиционных музеев, что они стремятся быть не только пространством, где посетители могут познакомится с искусством прошлого и сегодняшнего дня, различными направлениями, творчеством отдельных авторов, но и стать активными участниками художественной жизни, попробовать свои силы в роли художника. Тяга к творчеству живет едва ли не в каждом человеке, ни возраст, ни профессия, ни семейное положение этому не помеха. Главное, дать человеку возможность пробудить в себе творческое начало, ощутить это ни с чем не сравнимое удовольствие от самого запаха акварели или масла, от живой линии и трепетного цвета, которые под вашей рукой превращаются в пылающий букет цветов, приморский пейзаж, портрет вашего близкого друга, или даже сказочный сюжет, который вы долгие годы носили в своем сердце и воображении – и вот он, наконец, приобрел реальные черты на бумаге.
Вот уже третий год в нашей галерее работает художественная студия, в которой занимаются люди, уже окунувшиеся в волшебный мир изобразительного искусства, который, может быть, и приоткрывает свои тайны не с первого раза, но, впустив однажды, очаровывает надолго, если не навсегда. И тут, конечно, главная роль принадлежит художественному руководителю, учителю, который сумеет разглядеть в каждом своем ученике его личные творческие способности, наклонности, даст ему первые навыки рисования и письма, поможет взглянуть на мир совсем другими глазами, глазами рисовальщика, акварелиста, живописца.
В художественной студии PORTMAY два руководителя, художники, которые хорошо известны всем приморским ценителям искусства – это Виктор Убираев и Анна Щеголева. И если эти замечательные живописцы прежде имели только преданных поклонников, то сейчас у них появились и способные ученики, чьи работы представлены на выставке «Светлого мая привет». В группе Анны Щеголевой занимаются Светлана Белова, Елена Музалевская, Виктория Колитенко, Ирина Руднева, Дмитрий Кравченко. А группу Виктора Убираева составляют Александра Недашковская, Татьяна Домнина, Наталья Помогова, Ирина Дикун и Лариса Куряева.
Сразу же нужно отметить, что занятия в студии строятся на профессиональной основе, это не просто случайный кружок любителей карандаша и кисточки, то есть студийцы пытаются овладеть первоначальными законами и приемами композиции, рисования, техническими навыками работы с акварелью, пастелью гуашью и маслом. Руководители студии справедливо убеждены, что красота окружающего мира, которая способна появится с вашей помощью на листе бумаги или холсте, поначалу, может быть, и не требует особых жертв, но определенных художественных знаний, желания учиться и трудолюбия – непременно. Ну и, безусловно, необходим еще творческий азарт, горение, так хорошо известные художникам, когда после тщетных попыток, неудач, вдруг начинает, что называется, получаться. Этот восторг трудно описать, его можно только пережить.
Представленные на выставке работы вполне убедительно показывают, что студийцы обладают этими качествами и этим азартом, они почувствовали красоту точно проведенной линии, что создает контурный облик предметов, штриха, который выразительно передает светотень, верно положенного цветового пятна, благодаря чему натюрморт сразу же начинает жить и светиться. Как и при занятиях музыкой, тут важно сразу же верно поставить руку, начиная с элементарных, но важных вещей – как правильно держать карандаш, под каким углом к бумаге, каким образом набирать кисточкой краску и как убедительно и красиво положить мазок. Педагогическое мастерство руководителей, умение ясно и увлекательно объяснить и, главное, показать — принесло свои зримые плоды. По экспозиции студийцев видно, что в самых удачных работах они уже умеют чувствовать натуру, весьма свободно владеют техникой, и более того, у них начинает проявляться творческая индивидуальность, темперамент и собственное видение мира.
В основном, на выставке представлены натюрморты и пейзажи, что вполне понятно. Это вечные жанры, всегда любимые, привлекающие в равной мере и художников разных времен, и зрителей всех поколений. Натюрмортом, например, занимаются и начинающие художники, чтобы потренировать глаз и руку, обрести уверенность в себе, и зрелые мастера, чтобы показать красоту окружающего мира и продемонстрировать свои живописные возможности. Участники выставки не только успешно пользуются приобретенными навыками, но и создают вещи, которые уже можно называть произведениями.
Так, «Сирень» Светланы Беловой притягивает взгляд и кипящей цветовой гаммой, и самой живописной лепкой сиреневых соцветий – их хочется подержать в руках, настолько они осязаемы. А ее же работа «Бутылки» написаны уже совсем в иной манере, с использованием напряженного локального цвета и ритмически организованной композиции. Буйным выразительным колоритом, яркой декоративностью выделяются «Ирисы» Ирины Рудневой и некоторые натюрморты Александры Недашковской. А Ларису Куряеву привлекает акварель, ее тонкий прозрачный свет, ее нежность, что она весьма удачно использует в своих пейзажах и натюрмортах с цветами. А вот, например, работы Татьяны Домниной весьма разнообразны и по технике, и по стилю. Ее весенние «Подснежники и верба» обладают приглушенным, перламутровым колоритом и полны светлой задумчивой тишины, среди которой горят желтые первоцветы. А вот работы, выполненные углем, с их резкой линией, глубокими тенями, предметностью изображения, напротив, исполнены драматического напряжения.
Ну а если понимать занятия искусством именно как способ самовыражения, то надо отметить, что наиболее темпераментными, можно даже сказать, экспериментальными в экспозиции оказались работы Дмитрия Кравченко. Здесь и написанные маслом экспрессивные торсы, и созданные с помощью текстурной пасты маски и объекты, и даже абстрактные работы. Понятно, что говорить о наличии в этих работах каких-то профессиональных навыков рисования и композиции пока не приходится, но творческая дерзость и поиск налицо.
Важно, что авторы экспозиции уже не скользят поверхностным взглядом по ландшафтам и предметам окружающего мира, они замечают детали, оттенки цвета, можно сказать, чувствуют характер всех этих кувшинов, яблок, цветов и пейзажей. Примечательны в этом смысле натюрморты Натальи Помоговой, нарисованные пастелью. Она чувствует эту технику, и поэтому ее «Розы» и «Орхидеи» — фактурные, отмеченные вниманием к каждому изгибу лепестка, выразительны именно в своей конкретности, это своего рода портреты цветов. В общем, студийцы уже вступили с миром в особые, творческие отношения, знают и видят его тоньше и глубже. А когда появляется этот особый взгляд, то можно призвать на помощь и фантазию – и тогда, например, на свет появляются праздничные, сказочные картины Виктории Колитенко, ее веселые и яркие холсты из серии «Мой Ташкент». Или такая поэтичная, таинственная работа как «Руки» Елены Музалевской, где в ладонях, которые могут быть и твоими, разгорается неодолимый свет.
Умение создать настоящий натюрморт, пейзаж, портрет, сюжетную картину, конечно же, приносит истинную радость и самому автору, и окружающим. Но есть в занятиях рисованием и живописью и еще один бесценный урок – способность воспринимать не только искусство, но и саму жизнь совсем иными глазами, чем прежде. Это похоже на то, как если бы вы после долгих лет близорукости приобрели хорошие очки или линзы – и мир засверкал, как в первый день творения.
Александр Лобычев
Арт-директор галереи «PORTMAY»
Галерея «PORTMAY»
Адрес: 690091, г. Владивосток, ул. Алеутская, 23А
Телефон: +7 (4232) 302-493, 302-494
URL: www.portmay.ru
График работы: без выходных с 10 до 19, вход бесплатный
Известный искусствовед Виталий Ильич Кандыба, ныне, к сожалению, покинувший Владивосток, но по-прежнему пристально наблюдающий за развитием приморского искусства, размышляя о выставке преподавателей Дальневосточной Академии искусств, где были представлены и живописные произведения Виталия Медведева, писал: «Выставка преподавателей академии — наглядный пример органического творчества. В нём содержится бесценный опыт великой традиции академической культуры и реализма…» И, обращаясь уже напрямую к творчеству автора этой экспозиции, он заметил: «Особенно наглядно эту органичность демонстрируют работы Виталия Медведева».
В.И. Кандыба всегда был и остается убеждённым сторонником реалистического искусства. И поэтому картины Медведева, конечно же, порадовали его хорошей академической подготовкой и преданностью традициям русского реализма, которые во второй половине прошлого века, преображенные уже советской эстетикой, и легли в основание дальневосточной живописной школы. Действительно, автору было, чьи традиции продолжать. Помимо Николая Жоголева, в мастерской которого он учился в академии, художественная манера Медведева испытала благотворное воздействие со стороны таких мастеров, как Иван Рыбачук, Кирилл Шебеко, Василий Доронин… Этих живописцев объединяло многое, например, прочная связь с натурой, которая всегда служила для них источником тем и сюжетов, постоянная работа на пленэре, искренняя любовь к дальневосточной истории, пейзажу, людям. Наконец, сколь бы ни самобытен был талант каждого из них, в целом их живопись несла в себе общие приметы большого советского стиля, причем с ярко выраженными дальневосточными чертами, которые они, собственно, и создавали. Прежде всего, это объективность изображения, внятный рисунок, масштабная композиция, которая была бы впору дальневосточному пространству, с его океанским горизонтом, таёжными далями, сопками и горными хребтами, крупный уверенный мазок, лепящий форму, и насыщенный плотный цвет.
Можно сказать, что приморская художественная среда и сформировала сегодняшний творческий облик Виталия Медведева, который оказался истинным продолжателем академической ветви дальневосточной школы живописи. И если взглянуть на поколение приморских сорокалетних художников, работающих в реалистическом направлении, то, пожалуй, именно в его картинах сфокусировались наиболее характерные признаки этой школы. Первая персональная выставка автора в стенах галереи PORTMAY убедительно показывает, что помимо профессионального мастерства, в его живописи уже явственно видна художественная индивидуальность, а лучшие картины являют собой уже не просто удачный пейзаж или натюрморт, а становятся одухотворенным образом приморской природы.
Виталий Медведев работает увлечённо и постоянно, и выставка «Круговорот» собрана из картин и этюдов, написанных буквально за последние три года. Такой результат, конечно, впечатляет, тем более, что здесь можно увидеть морские пейзажи, созданные на островах и побережье, деревенские и таёжные работы из разных уголков Приморья, этюды с Камчатки и даже целую серию холстов, привезённых из Китая. Создаётся впечатление, что художник вообще ни на один день не прерывает общение с натурой, не отводит взгляда от завораживающего течения времен года, от круговорота света и обновления в природе. И это, наверное, действительно так, поскольку художник живет в селе, и можно сказать, что работа на пленэре — его обычное творческое состояние.
И вот это погружение в бытие природы, существование в одном ритме с ней, мне представляется очень важным моментом, как для самого автора, так и для нас, зрителей. У художника в его произведениях, а затем и у зрителя появляется особое чувство сопричастности тому миру, что рождается на холсте. А жанровая палитра автора естественно связана с его образом жизни — это пейзаж и натюрморт, причём натюрморт именно сельский, когда, например, за тыквами не нужно идти на рынок, а стоит всего лишь выбрать в собственном огороде. А отдельные сюжетные работы опять же связаны с деревенским бытом.
Примечательно, что в натюрмортах живописца не встретишь цветочных букетов, ажурных занавесок на окнах, экзотических ваз, раскрытых книг, каких-нибудь там изысканных подсвечников и прочего, зачастую бутафорского антуража, которым окружают свою жизнь дачники или искусственно сочиняют художники на пленэре, чтобы, значит, было красиво. Дело в том, что автор не дачник, а житель этих мест. И он предпочитает писать яблоки в плетеной деревенской корзине, огурцы с грядки, крепкие головки чеснока, тыквы и кабачки, сваленные грудой на веранде, цинковые вёдра с колодезной водой, тяжёлые огородные подсолнухи в глиняном горшке… Мир его натюрмортов прост и органичен, он наполнен насущным смыслом, хранит долгий свет приморского лета, отдает зрителю живое тепло земли.
И вот что любопытно: после заката советского искусства с выставок практически исчезли новые картины, посвященные пахотным полям, вообще, земледельческому труду. Да, именно обычным крестьянским полям, с лошадками там, или тракторами и трактористами. А ведь в своё время подобные полотна заполняли выставки, и, признаться, изрядно надоели своим однообразием, казённым пафосом и скучной живописью. Припоминаются разве что холсты таких блистательных живописцев, как Аркадий Пластов и Евсей Моисеенко. Но произведения Медведева «Май» и «Неизбежный круговорот» — это не только настоящее возрождение темы, но и несомненный взлет в творчестве автора. Может быть, действительно, должно было пройти время забвения, чтобы, приморский художник нового поколения смог свежо и открыто увидеть эту ошеломляющую красоту весенней крестьянской земли, а затем с легкостью и вкусом, какие дают вдохновение и мастерство, воплотить на холсте. К этим работам как раз и можно отнести слова В.И. Кандыбы, когда он говорит о том, что Приморье в пейзажах Виталия Медведева «предстает заповедным обиталищем Божьего мира».
В этих картинах художник применяет один выразительный композиционный приём — он использует высокую линию горизонта, когда земля выходит на первый план, и зритель словно приподнимается над ней, смотрит с высоты птичьего полета. И сами весенние поля, темные, ещё с пластами тающего снега, или, наоборот, уже сверкающие нежными голубыми, лиловыми, сиреневыми и зелеными тонами оживающей природы, вдруг поднимаются в небо, наполняя полотно воздухом, головокружительной цветной высотой.
Пейзаж — это ежедневная мастерская Виталия Медведева, вот почему он замечает своеобразие каждой сопки и проселочной дороги, схватывает характер таежного распадка и берега острова Попова, сохраняет в колорите настроение майского или ноябрьского дня, которые он прожил в своем селе Прохладное. И если «Новонежинская пастораль», с её традиционным сельским мотивом, рождает ощущение отечественного пейзажа какой-нибудь среднерусской полосы, своего рода ностальгическое живописное воспоминание, то утончённая по тональности охристо-голубая работа «Там, за облаками», с дорогой, что уходит к подножью заснеженных гор, тут же приводит нас в Приморье. А совсем небольшие этюды вулканов Авачинский и Корякский тем не менее дышат камчатскими просторами. А праздничный сверкающий холст «Чудесный зимний вечер» неожиданно раскрывает декоративные возможности художника, под кистью которого январские деревья в глубоком снегу расцветают ледяными волшебными узорами на морозном стекле.
Замечательно, что манера художника не застыла, не привязалась жёстко к особенностям конкретной местности, к одному состоянию природы, а сохраняет пластичность, способна улавливать и передавать особенности разных ландшафтов и времен года. Вот почему совсем иную живопись мы видим на этюдах, написанных автором в южном китайском городе Джоу Джуан, стоящем на воде, который называют ещё китайской Венецией. Блеск воды и воздуха, текучий расплавленный цвет юга, восточная архитектура и незнакомая жизнь каналов не повергли художника в растерянность, а заставили его найти особый колорит и приёмы письма для своих впечатлений. Здесь и цвет, и сама фактура мазка приобретают импрессионистическую легкость и изменчивость, водяной город колеблется, мерцает, мгновенно меняется в мареве солнца или дрожании вечерних огней.
Родина у нас, как принято считать, вроде бы одна, и всё же в пространстве души у каждого она отдельная, своя собственная. У одних — это семья и деревня, у других — политика и коридоры власти, у третьих — чиновничий кабинет и коттедж, у четвертых — офис и бизнес, а ещё может быть — корабль и море… Всего не перечислить. У Виталия Медведева родина — это природа и живопись. Именно об этой родине писал поэт и натурфилософ Николай Заболоцкий: «В государстве ромашек, у края, / Где ручей, задыхаясь, поёт, / Пролежал бы всю ночь до утра я, / Запрокинув лицо в небосвод».
Александр Лобычев
Арт-директор галереи «PORTMAY»
Галерея «PORTMAY»
Адрес: 690091, г. Владивосток, ул. Алеутская, 23А
Телефон: +7 (4232) 302-493, 302-494
URL: www.portmay.ru
График работы: без выходных с 10 до 19, вход бесплатный
Драгоценное искусство миниатюры развивалось вместе с книгой, будь это древнеегипетские папирусные свитки, античные кодексы на пергаменте, или византийские и европейские средневековые манускрипты, где помимо иллюстраций в художественную миниатюру превращались инициалы, заглавные буквицы, заставки, орнаменты, сплетенные из рыб, птиц, растений, а то и человеческих тел. Что же касается цивилизаций Азии и Востока, то нет, пожалуй, местности или страны, где бы не расцветало искусство миниатюры — в Персии, Армении, Грузии, Средней Азии, Индии, Китае, Японии… В средние века существовали десятки школ и стилей миниатюрной живописи по всему свету. Книга, в каком бы она виде не рождалась, с помощью миниатюры становилась не только хранилищем мысли и литературы, но и сокровищем искусства. Так слово становилось явленным миром, воплощённым духом, а книга обращалась в храм, способный перемещаться во времени и пространстве — из эпохи в эпоху, с одного материка на другой.
Драгоценным в миниатюре было всё — начиная от текстов Библии и других священных писаний, произведений прославленных поэтов, ученых, путешественников, иллюстрированных миниатюрами мастеров, до самой краски, что добывалась из драгоценных камней и минералов. Например, в персидской миниатюрной живописи художники использовали золото, серебро, ляпис-лазурит, киноварь, малахит… Сегодня трудно представить, какое ошеломляющее впечатление производила украшенная миниатюрами книга на тех, кто брал её в руки, какой восторг и трепет она вызывала — изысканное каллиграфическое письмо, сверкающие, чистые цвета, изящные линии, рисующие животных, растения и героев, священные или волшебные сюжеты иллюстраций, оживляющие слова пророков и поэтов.
Постепенно имена художников, авторов миниатюр, прежде безвестные, стали оставаться в истории, а затем и сама миниатюра вышла за пределы книги и приобрела значение самостоятельного искусства. Особое место заняла портретная миниатюра, завоевавшая уже в эпоху Возрождения почётное место среди жанров изобразительного искусства. Миниатюрный портрет по понятным причинам был настолько востребован и популярен, в том числе и в России, что в конце 18 века в Академии художеств в Санкт-Петербурге был даже открыт специальный класс миниатюрной живописи. И русские художники, такие как Г.И. Скородумов, В.Л. Боровиковский, Н.И. Аргунов и другие, оставили образцы тонкой и одухотворенной портретной миниатюры. Но в конце девятнадцатого века миниатюрный портрет с появлением дагерротипа и фотографии утратил свою привлекательность, хотя и не сказать, что исчез окончательно, скорее, переместился на периферию изобразительного искусства, стал уделом мастеров-одиночек, работающих из любви к миниатюре или по заказу редких клиентов.
И хотя миниатюра в девятнадцатом и двадцатом веках обрела в России новое рождение в лаковой народной живописи, надо признать, что как самостоятельный вид станкового искусства, то есть искусства чистого, без всякого прикладного назначения, она уже более ста лет переживает период забвения, если не сказать упадка. А то, что порой предлагается и понимается под видом миниатюры, чаще всего представляет собой всего лишь эскизы, этюды маленького формата. И вот тут-то и встаёт вопрос об отличительных чертах миниатюры, на который не так-то легко ответить. Но, видимо, следует признать, что миниатюра — это картина в её традиционном восприятии, то есть законченное, состоявшееся и в содержательном, и в формальном смысле произведение небольших размеров. Как правило, миниатюра требует внятного сюжета, тонко организованной композиции, точного рисунка и живописного мастерства. То есть того же, что и всегда, но в более концентрированном, что ли, виде. А вот в жанровом отношении она может быть и сюжетным произведением, и портретом, и натюрмортом, и интерьером, и пейзажем… И, наконец, самое, пожалуй, трудно достижимое, сокровенное и притягательное в миниатюре — это её эстетическая самостоятельность, цельность и способность при минимальных размерах вместить многое. Когда у художника всё сходится и работа получается, миниатюра становится той самой каплей росы, в которой может отразиться весь мир. Именно так выражали сущность дзен-буддийского искусства и философии восточные мудрецы и поэты.
Все эти характеристики миниатюры самым неожиданным образом и подтверждаются и разрушаются, точнее, расширяются на удивительной выставке «Очень маленькие картины», что представлена в галерее PORTMAY. Дело в том, что эта экспозиция миниатюр вовсе не собрание образцов некоего канона, а творческий поиск, мастерская авторов, вынесенная к зрителю. Именно сам процесс эксперимента, когда каждый художник пытается лично для себя определить, как же он понимает искусство миниатюры, увлекает необыкновенно, заставляет вновь и вновь всматриваться в эти маленькие работы.
Хотя нужно вспомнить, что этой экспозиции уже предшествовали некоторые опыты. Например, выставка миниатюр Лидии Козьминой, что состоялась в арт-галерее «Арка» в 2000 году, пожалуй, была первой ласточкой в современном искусстве Приморья в этом направлении. Затем зрители смогли увидеть маленькие этюды знаменитого Кирилла Шебеко, которые по завершенности пейзажного мотива, живописной филигранности исполнения и эмоциональной насыщенности оставляли ощущение полноценных картин, то есть были по своей художественной сути великолепными миниатюрными работами. А на выставке графики Виктора Фёдорова в галерее PORTMAY зрители могли видеть женские фигуры и торсы из малоформатной акварельной серии «Знаки», настолько выразительные и убедительные в своей архаичной пластике, что напоминали чудом дошедшие до нашего времени древнеегипетские или античные рисунки. Можно вспомнить и другие примеры, потому что искусство миниатюры время от времени прорастало в творчестве художников, хотя и не находило с их стороны пристального внимания. Так что своя история у приморской миниатюры, пусть пока и небогатая, всё-таки существует.
Волшебные стаи миниатюрных картин разлетаются из мастерской Лидии Козьминой вот уже, наверное, лет пятнадцать. Её миниатюры одновременно и традиционны, поскольку автор использует сюжеты, персонажей, символы и художественные приемы миниатюрной живописи самых разных эпох и стилей — от византийских и европейских книжных миниатюр до русских лубочных картинок, и вместе с тем они совершенно индивидуальны, мгновенно узнаваемы, настолько выразительна её живописная манера, своеобразны и поэтичны сюжеты работ. Вот и на этой выставке триптихи с марионетками и балаганным русским шутом Петрушкой соседствуют с каменными мифическими львами китайского города Ханьжоу и фантастической скульптурой из немецкого дворцового комплекса Сан-Суси. Лидия чувствует тайну миниатюры кончиками пальцев, знает её особенности и секреты, как красавица свой любимый перстень. У неё каждая деталь композиции уместна и красиво подана, каждый мазок на счету и любуется сам собой.
Вообще, нужно сказать, что миниатюра, обладая столь богатой и глубокой историей, разнообразием мировых школ, и в творчестве современных приморских художников неизбежно тяготеет к традиционной тематике. И в первую очередь это касается библейских мотивов и античной мифологии. Так миниатюры Олега Подскочина, написанные в привычной для него классической коричнево-золотой гамме, таинственной и мерцающей, посвящены античным образам — это несколько работ «Оракул и три его музы» и «Прощание Гектора с Андромахой». А его миниатюра «Шут и его королева» — и по композиции, и по сюжету, и по эмоциональной атмосфере напоминает книжную иллюстрацию к какой-нибудь классической драме, может быть, Шекспира. Литературность, книжность в лучшем смысле этих определений, вещь в миниатюре не только традиционная, но и замечательная сама по себе — она наполняет произведение содержанием, превращает миниатюру в изобразительную новеллу.
И это хорошо заметно в библейских сюжетах Александра Арсененко — «Неопалимая купина» и «Бегство в Египет», где знаменитые в мировом искусстве ветхозаветные эпизоды решаются автором в драматической повествовательной манере, которая усиливается за счёт колорита. В миниатюре о неопалимой купине терновый куст, из которого Бог заговорил с Моисеем, пылает подобно ослепительной белой звезде, разрывающей чёрно-красный сумрак, и поражает того на месте, заставляя пережить откровение, ужас, восторг.
Совсем иначе — в подчеркнуто современном понимании, с озорным юмором — решает античный сюжет о похищении Европы Маша Холмогорова. Её миниатюра, тонко прописанная острой кисточкой, воссоздает не условный мифологический пейзаж, а скорее, берег острова Попова, откуда бык и собирается умчать рыжеволосую красавицу, что сидит на его спине и в ожидании похищения кокетливо подводит глаза. А другая работа — «Шествие», похоже, как раз и представляет ту самую деревенскую жизнь, от которой так рвётся сбежать островная девчонка, но в которую хочется долго и с любовью вглядываться. Вот вслед за телегой, на которой уместилась и копна сена, и целая семья, вереницей движется домашняя живность — справная корова, козы, свиньи, гуси, куры… И так хочется, чтобы вся эта русская островная жизнь длилась и длилась, но, увы, миниатюра есть миниатюра. Да, собственно, что же такое остров как не миниатюра нашей земли, созданная Творцом.
Вообще, пристрастие Маши к современности, реальности как таковой, в сочетании с её умением передавать предметный, вещный мир с точностью и художественной убедительностью, уже сами по себе подвигают автора на создание миниатюрных живописных работ. И два детских портрета — Володи и Саши, стали замечательным воплощением достоинств её стиля. Эти нежные портреты целиком сосредоточены на личности детей, ничего лишнего, отвлекающего, только образ маленького человека, психологическая точность характера и обаяние детства.
Но не так-то просто приморским художникам избавиться от власти островов, они давно и прочно вошли в живопись многих. Миниатюры Анны Щёголевой в основном тоже созданы на эту захватившую её тему. Они изобретательны по сюжету и композиции, и, не смотря на небольшой формат, свободны в живописи, они наполнены яркими персонажами и характерными приметами островного быта. Вот возле пенька за бутылкой устроились мужик с тузиком — выпить, поговорить; вот баба Варя затеяла во дворе постирушку, опять же, вдвоем с бобиком; вот очарованная островом и собственными мечтами девушка пишет, устроившись в раковине, стихи, а специально для неё добрые ангелы опустили с неба на верёвочке луну… В миниатюрах Анны — удивительный сплав самой обыденной реальности и поэзии, причем все это озарено доброй улыбкой. Полный смысла и жизни мир, самодостаточный в каждом проявлении, что, собственно, и требуется для искусства миниатюры.
И в этом плане примечательны произведения Сергея Форостовского, художника с приморскими корнями, который ныне живет в Красноярске, что не мешает ему работать и выставляться в самых разных уголках России и за рубежом. Его натюрморты и пейзажи, будь это почти портретные по своей индивидуальности и живописной тщательности натюрморты с помидорами, или лиричные пейзажи с лодками, отмечены живым чувством натуры, способностью приблизить к зрителю кусочек действительности и превратить его в отдельное произведение. Конечно, автору в этом зримо помогают профессиональное владение композицией и цветовым пятном, что чрезвычайно важно, ведь в миниатюре счет идет на миллиметры.
Из произведений всех участников выставки, пожалуй, самым сильным лирическим настроением отличаются миниатюры Людмилы Убираевой. Это маленькие оконца в мир, где всё-таки царит свет, всё-таки неизбежно случается весна, ставится на подоконник расцветающая веточка дикой яблони и женщины выходят на улицу, чтобы радовать себя, природу и, конечно, художников. Работы Людмилы в жанровом смысле вполне можно назвать пленэрными — это скользящий отпечаток мгновенного впечатления, вибрирующего света и легких теней. Казалось бы, столь легкую, светоносную живопись невозможно удержать в жестких рамках миниатюры, но тем не менее она в этих рамках живет, дышит и напоминает нам, что в жизни есть и солнечная сторона улицы.
А вот работы Евгения Макеева, как и всегда, ускользают от сколько-нибудь определенного жанрового определения — это, скорее, изобразительные метафоры, знаки, пусть даже и вполне конкретные по содержанию, будь это откровенно не канонические Адам и Ева, рыбы или иллюстрации к изречениям Конфуция. И в этом художественное своеобразие его миниатюр, когда изящество рисунка, почти небрежного в своей уверенности, элегантность в раскладке цвета, сочетаются с лёгким, как бы игровым сюжетом. И когда всё это соединяется и воплощается на квадратике холста или бумаги, перед нами предстает маленькое графическое стихотворение, что-то вроде японского хайку. И в нём есть всё — состоявшаяся композиция, событие, поэзия, личная философия, а главное, присутствует сам автор — ироничный, наблюдательный, умный. В общем, такой, каким он предстает в своем «Автопортрете». Здесь Макеев с подлинным артистизмом, хотя и не без профессионального щёгольства, а при этом ещё и с оттенком самоиронии, показал возможности современного художника, которому близка и вполне по силам традиция академического искусства.
Когда заходит речь о миниатюре, то трудно предположить, что можно в этой связи вспомнить чистую абстракцию. Такова уж инертность традиции, да и вообще эстетического мышления. Но эта выставка, как я уже говорил, необычная, поэтому и появление абстракции стало возможным, благодаря работам Валерия Шапранова. Он представил впечатляющий по пластической насыщенности и цветовому напряжению коллаж из абстракций и несколько отдельных работ. Именно малый формат произведений ощутимо передаёт всю взрывную силу абстрактной живописи, всю непредсказуемую энергию линии, пятна и цвета, взятых в чистом виде.
И, наконец, ещё один эксперимент в жанре миниатюры — это фотографии Михаила Павина, который не устает, созидая новые формы и образы, ломать стереотипы фотографического искусства. Островные и индустриальные пейзажи, просто деревья, сжатые до нескольких сантиметров изображения, вдруг, если пристально в них вглядеться, предстают каким-то инопланетным ландшафтом. И возникает, справедливое, в общем-то, сомнение: так ли уж хорошо мы видим, знаем и понимаем открытый нашему взору мир, или, обладая даже стопроцентным зрением, мы бредём по жизни, словно слепцы из картины Брейгеля? Может быть, искусство миниатюры как раз и существовало веками для того, чтобы мы могли однажды действительно прозреть и новыми, чудесными глазами посмотреть вокруг.
Александр Лобычев
Арт-директор галереи «PORTMAY»
Галерея «PORTMAY»
Адрес: 690091, г. Владивосток, ул. Алеутская, 23А
Телефон: +7 (4232) 302-493, 302-494
URL: www.portmay.ru
График работы: без выходных с 10 до 19, вход бесплатный
На нынешнем Рождественском вернисаже в галерее PORTMAY есть работа Александра Арсененко «Хождение со звездой», где художник, словно по христианскому завету: несть ни эллина, ни иудея, изобразил весёлую международную компанию славельщиков, среди которой и русский, и еврей, и китаец. В старинные времена славельщики ходили на Святки по дворам со звездой и славили рождение Христа, а в ответ получали угощение. Звезда, как правило, делалась из бумаги, раскрашивалась красками и укреплялась на палке. Славельщиками чаще выступали дети, но случалось, и взрослые, и тогда они невольно становились своего рода волхвами, идущими вслед Вифлеемской звезде с доброй вестью о рождении младенца. Как писалось в одной старинной русской книге: «Волсви же со звездою путешествуют».
Все эти народные обычаи отошли в прошлое, а их возрождение в наши дни, увы, не может воскресить искренний дух этих хождений со звездой. Но Вифлеемская звезда в пору святых вечеров неизменно встает в небесах. И библейские волхвы по русским сугробам всё так же торят путь к яслям младенца, как это происходит в серебряной графической работе Лидии Козьминой — утончённой по рисунку, изысканной по сюжету и волшебной по настроению. Пожалуй, и сегодня в нашей жизни нет более светлого, проникнутого тайным предощущением новых встреч и открытий времени, чем праздник Рождества. Причём радуемся мы именно его русскому обличью — со сверкающими морозными небесами, рассыпчатым снегом во дворе и особым чувством обновления и первозданности всего Божьего света. Этой чудесной атмосферой, например, дышит стихотворение «Снега» приморского поэта Юрия Кашука из его книги «Месяцеслов: Слово о русской зиме»: «Зима – серебряно кольцо, / венчанье радости и муки… / А у Руси не белы руки, / а только белое лицо: / она умылась с серебра / водою талой снеговою, / и душу сберегла живою, / и сердце чистым сберегла…»
Уже в пятый раз в галерее проводится столь представительная экспозиция художников разных поколений, открывающая зрителям широкий спектр современного искусства Приморья. Произведения по своему вкусу найдут и поклонники традиционной реалистической живописи, и любители современного искусства. Говоря иными словами, выставка «Зимний сад» — это рождественское шествие со звездой, где каждый автор несёт свой образ мира. Собственно, в этом и состоит одна из главных целей этого коллективного вернисажа — показать индивидуальность каждого художника, своеобразие его стиля, графической или живописной манеры.
В этом году в галерее не было привычной осенней выставки пленэрной живописи, но наши художники не сидели сложа руки, они привезли с пленэра немало замечательных работ, поэтому первый зал заняли этюды и картины этого года, созданные художниками в таёжной глубинке, на побережье и островах, а также привезённые ими с китайского пленэра. Вот такая появляется новая своеобразная традиция: за этюдами — в Китай.
Экспозицию этой части выставки составили работы не просто известных, а любимых многими художников. Среди них мерцающие каждым драгоценным мазком этюды Вениамина Гончаренко; лиричные, полные морского дыхания пейзажи Виктора Убираева. Подлинно живописной красотой и свежестью чувства сверкают и натюрморты этих мастеров: «Ваза с цветами» Гончаренко и «Сирень» Убираева. Среди работ Геннадия Кунгурова можно встретить не только летние и зимние пейзажи, но и народную «Масленицу», с деревенской улицей и масленичными гуляниями — русская зима прекрасна, но ведь и весны хочется. А в маленьких этюдах Николая Большакова чуткий взгляд сразу же различит верность живописным традициям и почувствует атмосферу русского пейзажа, поскольку художник часто работает на пленэре не только в Приморье, но и в центральной России. Примечательны холсты Виталия Медведева, чьё творчество тоже отличается стремлением сохранить в новые времена школу русского пейзажа. Радует, когда живописец без внешней эффектности и формальных уловок способен передать тишину и покой деревенского летнего вечера, опустившегося на речушку, или прохладный шум октябрьского дня в картине «Ивы на осеннем ветру».
Евгений Макеев в своих пленэрных работах пишет словно с двух палитр: с одной у него получаются этюды реалистичные, написанные в его излюбленной серо-сиреневой гамме, с поразительно ощутимой водой, а с другой — экспрессивные по мазку и цвету, где природа побережья преображается в плотные, напряженные по цвету формы. Тягой к чистому, сдержанному по колориту, ясному по мотиву классическому пейзажу привлекают небольшие работы Маши Холмогоровой. Полны островных живописных примет этюды Ольги Шапрановой, привезённые с Попова. Крупно, декоративно, празднично пишет Виктор Серов, путешествуя в окрестностях бухты Витязь, столь же орнаментальны и звучны по цвету картины Ирины Ненаживиной, например, её пылающие «Маки» или воздушная «Сосна».
В работах, привезённых художниками из Китая, интересно наблюдать, как русская академическая манера рисования и письма, причем выросшая на приморских этюдах, осторожно приживается в пейзаже другой страны. Работы Олега Подскочина и Виталия Медведева написаны в легендарном китайском городе Чжоу-Чжуан, который справедливо называют китайской Венецией. «Китайские дворики» Олега, для него неожиданно импрессионистичные, выразительно передают струение ослепительного южного солнца, а этюд Виталия открывает нам уголок экзотического города, живущего на воде, с джонками, что упираются в порог дома, ивами, склонившимися над каналом. Этюды Сергея Слепова и Сергея Дробнохода хороши сами по себе, без всякой экзотики, хотя и написаны в Харбине и его окрестностях. Видимо, работая там, они твёрдо помнили, что Харбин всё-таки был русским городом.
Cвоеобразным мостиком между первым и вторым залом, где выставлены работы художников, представляющих современные, то есть не реалистические направления в искусстве, можно, пожалуй, считать картину Геннадия Омельченко «Структура № 210» — она сверкает льдистой синевой, словно кристалл зимнего вечернего окна. Работа вроде бы и абстрактная, но она рождает вспышку ассоциаций, внезапных образов, удивительным образом связанных именно с русской зимой, с поэзией Рождества. Впрочем, определение «современное искусство» — весьма условно, просто в зале второго этажа зрители встречаются с глубоко личным ощущением мира, можно сказать, субъективным, где большую роль играют воображение и фантазия авторов, их метафорическое переосмысление нашего бытия.
Как всегда, из мировой культуры и мифологии, преображённой собственным замыслом, черпают сюжеты своих картин Лидия Козьмина, и Лиля Зинатулина. Сказочная зимняя деревня с бабами, идущими по воду, собачками, детьми и даже церковью расположилась на спине огромной рыбы в картине Лидии «Чудо-рыба». А с холста Лили «Хранительница пирамид» на нас смотрит лукавым взглядом египетская кошка, одетая в восточный халат. Эта тема волшебных животных, обладающих мистической тайной, продолжается в работах Юрия Аксёнова, который на этот раз забыл своих озорных гуляк из прежних рождественских сюжетов, и выставил картины, в которых, словно предвестники нового года из параллельного мира, появляются коты. В «Поцелуе химеры» кот возвышается над крышами фантастического Владивостока, а в работе «Здравствуй, я пришёл», он — с нестерпимым взглядом зелёных глаз — восседает посреди лунного приморского пейзажа. Кто бы ответил, что же сулят нам эти загадочные животные…
Абстрактные произведения второго зала, не смотря на то, что их авторы мирно соседствуют в мастерских на одном чердаке улицы Фокина, разительно отличаются по стилю, темпераменту, более того, по мировоззрению. Медитативные, музыкальные, с тонкой живописной организацией картины Сергея Дробнохода словно вступают в эстетический диалог с мгновенными, эмоциональными абстракциями Валерия Шапранова и дерзкими, эпатажными графическими объектами Александра Киряхно, в которых к тому же царит стихия эротизма. У абстрактного искусства может быть множество лиц, что и подтверждают работы этих художников.
И, конечно же, как всегда, ноту неисчерпаемого жизнелюбия и юмора вносят в экспозицию одновременно и простодушные, и мудрые картины Владимира Погребняка. Вот его родные до слез рыбаки, празднующие на льду залива подход зубаря, а вот женщины, которые обладают столь лёгким характером и чистой душой, что способны рассекать на скейтах, или, напевая, поливать в обнажённом виде цветы на подоконнике, то есть стоя у открытого окна.
Более двадцати художников участвуют в экспозиции, и в целом выставка создаёт впечатляющую панораму сегодняшнего искусства Приморья. Каждый из художников пришёл к Рождеству со своей звездой, принес на выставку свой собственный свет, который, быть может, поможет и нам, зрителям, на пути в неизвестное пространство нового года. А стихотворение Юрия Кашука, что я цитировал выше, завершается так: «Дорога санная легла / по серебру узором черни. / Едва слышны, / заре вечерней, / вдали звонят колокола…»
Александр Лобычев
Арт-директор галереи «PORTMAY»
Галерея «PORTMAY»
Адрес: г. Владивосток, ул. Алеутская, 23А
Телефон: +7 (4232) 302-493, 302-494
URL: www.portmay.ru
Галерея работает без выходных с 10 до 19, вход бесплатный
Профессиональные художники, работавшие в технике акварельной живописи, даже внутри художественного сообщества во все времена ощущали себя некой обособленной группой. И не по собственной воле, а в силу противостояния обстоятельствам. Дело в том, что акварели долгое время отводили роль искусства вспомогательного, пригодного для картографии, подготовительных работ к станковой живописи, росписям, для создания эскизов к театральным декорациям и костюмам. Или же она занимала место домашней забавы — семейные портреты, альбомные рисунки, усадебные пейзажи с крестьянками. Конечно, с течением времени всё это акварельное наследие обрело свою историческую и художественную ценность, но весь девятнадцатый век акварелистам приходилось отстаивать право на имя художника, совершенствовать технику письма и оттачивать мастерство, расширять круг тем, мотивов и сюжетов акварельной живописи. И произведения Александра Иванова, Михаила Врубеля, Валентина Серова, а затем и художников общества «Мир искусства» остались в истории акварели подлинными шедеврами. Они превратили акварель в искусство утонченного вкуса и высокого мастерства.
Ну а в двадцатом веке — другая напасть: фабричные акварельные краски, что называется, ушли в народ, и акварельное письмо стало занятием массовым — детским, школьным, любительским. Всё это, конечно, и хорошо с точки зрения эстетического просвещения, но станковым акварелистам опять пришлось защищать свою технику от второсортности, дилетантизма и любительщины. В такой ситуации мастера акварели были вынуждены — официально и неофициально, объединяться в своего рода профессиональный цех, подобный средневековому монашескому или рыцарскому ордену, чтобы хранить и развивать акварельную живопись во всей её классической чистоте, виртуозном блеске и великолепии.
И творчество Владимира Олейникова, который вот уж несколько десятилетий остается верен искусству акварели, в основном, написанной «по сырому», на сегодняшний день не только широко известно и любимо в Приморье и на Дальнем Востоке, но и в России. Помимо того, что за его плечами множество коллективных и персональных выставок, произведения автора участвуют в редких, но от того и весьма престижных международных и российских выставках и биеннале акварели. И среди них Всероссийская выставка в городе Кургане, что проводится в последнее десятилетие. Надо сказать, что отбор работ там происходит строжайший, в расчет берётся не только художественное качество произведений, но и традиционная чистота техники, то есть принимается только акварель в её классическом виде, без каких бы то ни было технических примесей, вмешательств и фокусов — только бумага, вода, кисть, акварельные краски.
В кругу мастеров акварельной живописи, как в любом профессиональном содружестве, живет свой язык, своя мифология и шутки. Так, например, они любят вспоминать слова деда Щукаря из романа Михаила Шолохова «Поднятая целина», когда этот народный персонаж толкует некоторые иностранные слова: «Акварель» — это хорошая девка, так я соображаю, а «бордюр» — вовсе даже наоборот, это не что иное, как гулящая баба». Как подтвердил бы каждый из художников, в том числе и Владимир Олейников, акварель — девка, конечно, хорошая, но очень капризная. Акварель, при всей своей внешней доступности, — это техника, ускользающая при малейшем грубом с ней обращении, неуступчивая с теми, кто пытается овладеть ею нахрапом и совершенно неотзывчивая к тому, кто не чувствует всем своим существом её нежную тайну, её влажное и мягкое мерцание. Акварель — субстанция поэтическая и требует для себя поэта. Говоря иными словами, она открывается только избранным, и Владимир Олейников из их числа. А сколько любви, внимания, терпения и профессионального труда нужно, чтобы десятилетиями держать акварель в руках, известно только самому художнику.
Но зато всем ценителям акварельной живописи и творчества Владимира Олейникова доступны и совершенно открыты произведения автора, которых на его персональной выставке «Высокое небо Майхэ» в галерее PORTMAY представлено более шестидесяти. Думаю, необходимо пояснить, откуда в имени выставки, как и во многих названиях работ, появилось это воздушное китайское слово. До шестьдесят девятого года прошлого века две реки, украшающие Шкотовскую долину Приморья, назывались Майхэ и Батальянза. На берегах этих речек прошло детство художника, которое, как мне видится, и стало неиссякаемым источником, питающим искусство Владимира Олейникова. И называть Майхэ — Артёмовкой, а Батальянзу — Кневичевкой, у него, понятно, не поворачивается язык, он не может изменить детству, оно не переименовывается. Книгу своих воспоминаний о детстве, родителях, всей большой семье Олениковых, в которой было десять детей, размышлений об искусстве, автор тоже назвал «Майхэ». Кстати говоря, эта исповедальная книга бросает дополнительный свет и на творчество, дополняет его житейскими, весьма драматичными, а потому философскими деталями.
В своих пленэрных путешествиях художник забирался во многие уголки Приморья. Он всегда любил писать побережье, с его скалами, маяками, галькой и песком пляжей и особым коричневато-перламутровым воздухом, его увлекали таёжные ключи и речки, с их цветной игрой воды, света и густых теней, его завораживали тихие улочки и окраины таёжных деревень. На выставке есть произведения, написанные и на Урале, где он вместе с другими акварелистами страны работал на пленэре, и в центральной части России. Но родина его акварели — это, конечно, Шкотовская долина и её окрестности, это Майхэ и Батальянза в любое время года. И картина «Небо над Батальянзой» вполне может выступать неким эталоном, образом и Приморья, и акварельного искусства автора. Работа выдержана в сдержанных зелёных, коричневатых и серых тонах, с помощью которых художник тончайшим образом выстраивает перспективу и пространство пейзажа — от сопки на первом плане, светлых излучин реки до горной гряды на горизонте и высокого облачного неба над всей долиной. В картине нет и намека на какой-либо внешний броский эффект, чего акварель, в общем-то, в умелых руках позволяет, она полна воздуха, благородного сияния цвета, особой акварельной тишины и той светлой печали, что отличает в мировом искусстве именно русский пейзаж.
Мне представляется, что каждый настоящий пейзажист, а уж тем более художник, работающий с акварелью, постепенно развивает и в себе, и в творчестве, а конкретно, в стиле, некое шестое чувство — чувство времён года, которое с особой выразительностью было присуще древнему восточному искусству. Особенно его культивировали живописцы и поэты: сезонные стихи, сезонные картины — всё это имело прочную и естественную связь с течением времени, жизнью природы. В акварелях Олейникова осень, зима, весна и лето — это не просто листопады, снежные метели, первые проталины, клейкая зелень на опушках или летние туманы и расцветающие ирисы. Каждое время года откликается в его работах своим ритмом, цветовой композицией листа, общей атмосферой и акварельной музыкой, на которую работает всё — выбранный мотив, отобранные приметы и детали пейзажа или натюрморта, фактура письма и, конечно же, цвет, гармония колорита. Можно сказать, у художника для каждого времени года своя манера письма, они индивидуальны.
Вот осень: порыжевшая поляна перед деревенским домом с пристройками и чуть намеченные кистью зелено-оранжевые, мягкие и тающие в голубом бесконечном небе бабьего лета купы деревьев, тишина с золотистым отливом и благодатный покой, разлитый в мире. Вот зима: она обладает в акварелях даже своим снежным запахом и шорохом льдистого воздуха, как, например, в картинах «Серый февраль» или «Морозный день». Вот весна в работе «Проталины», даже ещё и не весна, а еле заметные её приметы: пятачки земли на всё ещё белом поле, чуть вспыхнувшие верхушки ветвей и теплое лиловое свечение дальних сопок. Вот лето в «Этюде с одиноким деревом», написанном быстро, на одном дыхании, чего, собственно, и требует акварель, где солнечная зелень склона и свободно парящего над ним дерева сияет прозрачным тонким светом.
Натюрморты художника тоже чаще всего связаны с временем года, потому что и натюрморт для него — это живое проявление природы, образ той или иной её поры. Желтый букет в глиняном горшке и розовый нежный ломоть дыни ещё полны цвета, сока и зрелого света, а вот букет в «Поздних цветах осени» уже дышит холодком, подсушенный ветром и скудным солнцем, что пленительно подчеркивают роскошный отблеск вазы и серо-голубая льняная скатерть, сверкающая складками и углами. Надо сказать, что мастерство художника, его филигранное акварельное письмо, может быть, с особой силой притягивают в его миниатюрах. Эти работы, что без оформления вполне уместятся в ладони, исполнены изящества и вкуса, именно к ним особенно подходит определение — произведения, настолько они самостоятельны и цельны.
Неизвестно, какой цвет царил в мире в первый день творенья, но, когда я смотрю на картины Олейникова, мне представляется, что белый, потому что с белого листа бумаги начинается акварель. В своей книге автор вспоминает дорогую для себя серию, которую он назвал «Белый март». «Прекрасно работалось от белого», — замечает он. И завершает главу простыми словами, в которых душа акварели: Белый снег. Белый март. Белый лист. Белый свет.
Александр Лобычев
Арт-директор галереи «PORTMAY»
Галерея «PORTMAY». Адрес: Владивосток, ул. Алеутская, 23А.
Телефон: +7 (4232) 302-493, 302-494.
URL: www.portmay.ru
Галерея работает без выходных с 10 до 19. Вход бесплатный.
Как-то раз сидели мы с другом Джоником Кудрявцевым
у меня в мастерской и размышляли о разнообразных
высокохудожественных вещах… Владимир Старовойтов, эссе «О городе и натюрморте»
Джон Кудрявцев, Владимир Старовойтов
Есть художники, которые являются неотъемлемой принадлежностью не только собственных мастерских, но и города, они часть его живого творческого ландшафта. Владимир Старовойтов, Старый Войт, как его ещё именуют товарищи, и Джон Кудрявцев из породы именно таких художников. Для многих, кто знаком с творческой средой Владивостока, они определяют саму её атмосферу, её духовную свободу, они энергетические центры, притягивающие художников, фотографов, поэтов и писателей, музыкантов, наконец, друзей и почитателей их искусства. Они останавливают угрюмый взгляд сограждан, даже когда просто идут по улице из своих мастерских в центр города: Джон со стороны Фуникулера, а Старый Войт из населённых руин Миллионки. Бог знает, но есть в их облике что-то мгновенно выделяющее их фигуры из толпы, некое просветленное спокойствие и человеческое обаяние — они открыты миру как праздные русские гуляки и сосредоточены как дзэнские монахи во время медитации. Завидев их, дети тычут пальцем и радостно кричат: «Мама, мама, смотри, дядя-художник идёт!» Признаться, и у меня порой при виде этих собратьев-художников возникает такое же желание. Удивительное, очень органичное и правдивое совпадение внешнего образа и внутренней сути, а дети это тонко чувствуют.
И вот они сошлись в центре города, в галерее PORTMAY, на совместной выставке «Концерт для птицы и фагота». Сошлись, чтобы кое-что отметить, потому что выставка, в общем-то, юбилейная, им на двоих 120 лет со дня рождения: 65 лет Владимиру Старовойтову и 55 лет Джону Кудрявцеву. Хотя сами по себе они художники вовсе не юбилейного характера и больше заботятся о работе, о воплощении новых замыслов, которых им не занимать, а не о том, как бы посолидней преподнести себя публике. Вот и в этой экспозиции представлены только свежие работы, созданные в нынешнем году, что случается, надо сказать, в подобных юбилейных случаях довольно редко.
Владимир Старовойтов, склонный в былые времена к полотнам впечатляющего формата, где себя вольготно чувствовали купальщицы едва ли не в полный рост, библейские персонажи, актёры и музыканты, к профессиональной жизни и творчеству которых он питает особую любовь, в последние годы пишет работы небольшие. Он словно сжимает темы и сюжеты своих произведений, чтобы вглядеться в них более пристально. И вместе с тем художник всё время расширяет жанровый диапазон: сюжетные картины, портреты одиночные и групповые, пейзажи вообще и городские пейзажи Владивостока в частности, натюрморты и натюрморты-пейзажи… Его выставка портретов «Лицезрение», что состоялась два года назад, была за последние два десятка лет едва ли единственной персональной выставкой такого рода. Старый Войт — художник в расцвете и силе, что и подтверждают его новые работы.
Мне видится, что некая профессиональная метаморфоза произошла в творчестве Старовойтова несколько лет назад, когда он наконец-то выбрался в Нидерланды, чтобы встретиться со своим любимым Рембрандтом лицом к лицу. Естественно, речь в этом случае не идет о каком-либо ученичестве или прямолинейном следовании образцам великого голландца. Речь о том, что художник приобрел новое отношение к своему творчеству, где живопись вовсе не средство, не инструмент для оформления некоего содержания, а единственная цель — живопись как мировоззрение и образ жизни.
Его картины и прежде отличались своеобразием сюжетов, нередко вполне фантастических, быстрой контурной линией рисунка, насыщенным колоритом со своевольной игрой цветовых пятен. Но сейчас, когда холсты значительно уменьшились по формату, сконцентрировались, в них с ещё больше степенью проявилась свобода воображения и фантазии, а вместе с ювелирным живописным письмом они стали приобретать одновременно и философскую глубину. Работы Старовойтова — это тот редкий случай, когда каждый сантиметр красочной поверхности самоценен. Этим сантиметром холста можно любоваться отдельно — его цветовыми и тональными оттенками, его бархатистой фактурой, его эмоциональной насыщенностью.
И ещё одно свойство отличает сегодняшнюю живопись художника — она звучит. Причем музыкальны не только работы со сценками из жизни оркестра, но музыкой проникнуты и натюрморты, и пейзажи. Любовь автора к симфонической музыке, профессиональный интерес к оркестру в целом и к личности каждого оркестранта в отдельности, конечно, тоже играют свою роль. Старовойтов вообще увлечённый завсегдатай закулисной жизни театров и оркестров, на одной из работ он прямо посадил самого себя посреди оркестра перед холстом и с палитрой в руке. И это действительно он — в толчее оркестра, репетиции, внутри музыки. Но всё-таки не оркестровые сюжеты, не скрипачки и не саксофонисты озвучивают его живопись, она звучит само по себе — композицией, линией, колоритом.
Старовойтов — художник весёлый по своей творческой природе, и даже ироничный, как, например, в оркестровых работах, где невольную улыбку вызывают и режиссёр, вонзивший взгляд в задрожавшую от ужаса скрипачку, и контрабас, гриф которого никак не может найти место в рельефе выдающегося бюста, а ещё эти смешно торчащие коленки музыкантш, которые им вечно некуда деть… Старовойтов — художник радостный, как радостна осенняя ярмарка, лавиной цвета затопляющая всё окрест, как радостны уличные народные гуляния, тоже ведь напоминающие по сюжету репетицию оркестра, правда, сильно поддатого. В эссе «О городе и натюрморте» сам автор так определил суть своей живописи: «Это торжество праздника, карнавала».
А графика его товарища Джона Кудрявцева — это всегда сотворение иной реальности, начиная от зародившихся в сознании автора образов и собственноручно приготовленных в мастерской материалов до воплощённого в листах замысла. Это непременно индивидуальное по технике и приёмам графическое описание невиданных ранее звёздных архипелагов, морей, островов, лесов, животных и птиц, обитающих в мире, созданном поэтической интуицией, воображением и мастерством художника. В его профессиональном арсенале немало изобретений — это техники «своя тушь», «неграв», травление на картоне, чёрный мел и белый лак, сырой графит. А работы, представленные на этой выставке, выполнены в технике «аквалеп»: в этом случае художник лепит сырой картон, чтобы добиться необходимой фактуры, а уже затем использует тушь. Кстати, тушь он тоже изготавливает специально, по личному рецепту, поскольку фабричная не дает нужного ему чёрного цвета — плотного и сверкающего как антрацит.
Именно завораживающая игра чёрного и белого в графических листах Джона позволяет говорить о них как о произведениях поистине живописных, в графическом смысле не менее живописных, чем холсты Старовойтова. Используя тончайшие оттенки серебра — от слепящего сияния до матовой черни, художник и добивается ощущения этой живописной полноты, исходящей от работ. Пространство его листов движется, свет бежит от фрагмента к фрагменту, меняя общую картину изображения, наполняя её воздухом и мерцанием. Графика Джона рождается из тонкого узора, звёздного тумана, из чувств и воспоминаний, живущих ещё и в душе зрителя.
Художнику важно решить в своих работах две основные задачи: наиболее полно, выразительно воплотить идею вещи, раскрыть метафору, показать персонажа, будь это мифический звёздный олень, птица, или, допустим, такое фантастическое существо, как рыба-полицай, и добиться при этом максимального эстетического эффекта, чтобы лист превратился в драгоценное графическое произведение. Его работы, как правило, скромного формата, в среднем 30×40см, но оставляют впечатление значительных станковых произведений. И связано это, прежде всего, с композицией, согласованной и выверенной до миллиметра, где всякое белое, серебряное или чёрное пятно звучит в согласованном музыкальном строе всего произведения. И, конечно же, каждый лист — это законченный сюжет, будь он лирическим, ироничным, даже гротескным или драматичным по своему характеру, это образ, который можно воспринимать и толковать по-разному, поскольку он многогранен, но непременно насыщен и содержанием, и эмоциональным смыслом, и философским.
Вот элегическое «Забытое окно», где кладбищенские кресты в заросшем бурьяном деревенском дворе уже вплотную подступили к старому окну со ставнями, в котором ещё теплится одинокая свеча; вот тревожный «Любовный треугольник», где раскрывшие острые клювы ножницы сошлись в неразрешимом конфликте; вот сказочный лист «Луна и птица», сверкающий, словно инеем, звёздным светом; вот неожиданная, весёлая работа «Здравствуй, Джон!», где в гости к художнику заявились странные, но по всему видно хорошие гости, наверное, окрестные жители его мастерской…
Здравствуй, Джон! И здравствуй, Старый Войт! И пусть вас хранит творческое одиночество в мастерских, а на улицах попадаются только добрые встречные. Дядя-художник идёт, дядя-художник идёт!
Александр Лобычев
Арт-директор галереи «PORTMAY»
Галерея «PORTMAY». Адрес: Владивосток, ул. Алеутская, 23А.
Телефон: +7 (4232) 302-493, 302-494.
URL: www.portmay.ru
Галерея работает без выходных с 10 до 19. Вход бесплатный.
В последние годы остров Попова стал для многих художников заветной территорией, излюбленным ландшафтом для пленэрных поездок, а для некоторых и местом жизни более постоянной, которая требует уже настоящей укорененности в островной почве. Вообще, жизнь художников на островах — это замечательная традиция, которая придает приморскому искусству подлинное своеобразие. И тут надо непременно вспомнить, что вечным скитальцем по островам залива Петра Великого ещё в шестидесятых годах прошлого века стал Виктор Фёдоров, открывший эпоху приморского островного искусства, основатель островной плеяды художников. А вот остров Попова, пожалуй, первыми освоили график Марк Балабанов и живописец Жорж Кочубей, они своей долгой жизнью на этих берегах и собственным творчеством обозначили его имя на карте русского дальневосточного искусства.
Понятно, что всякий пленэр и прочие творческие путешествия по островам чаще всего завершаются пейзажными этюдами и картинами, для этого, собственно, туда и выбираются. Ведь остров — это, может быть, самая совершенная живая модель природы, материка, земли, наконец, окружённой океанским и небесным океаном. Для пейзажиста здесь есть всё, чего жаждет его душа: прибрежные скалы и пляжи, волны и вечно притягивающий взгляд открытый горизонт, лесные тропинки и опушки, ручьи и фантастически живописные лужи с бабочками и стрекозами, поселковые улочки с палисадниками и огородами. И воздух острова — прозрачный, изменчивый, то мерцающий туманом, то искрящийся отражёнными морской гладью солнечными лучами, и пылающее ночное небо, которое словно рушится на голову всей звездной архитектурой мироздания. Приметы островного пейзажа, его особая атмосфера, близкая настроению древней восточной поэзии, таятся уже в самом названии персональной выставки Анны Щёголевой «Сентябрь, Луна и Сверчок». Для нее знакомство с островом, как и для других художников, тоже начиналось с пейзажа, но вот увело её дальше — к самой сердцевине островного бытия.
Семилетняя жизнь на Попове, которая начинается весной и завершается поздней осенью, обернулась для неё не только привычным и необходимым образом существования, но и профессиональной потребностью, остров, можно сказать, стал её личной мастерской. Он преобразил творчество Щёголевой. Вслед за чисто пейзажными работами, словно присмотревшись к ней, он властно потребовал от автора жанровых, сюжетных картин, куда бы смогли вселиться и сами островитяне. Так в живопись Анны пришли рыбаки и старухи, дети и собаки, чайки и рыбы и даже лягушки и цикады, как полноправные обитатели этой земли. Остров в последнее время вообще занял центральное место в её творчестве, напитал его своим духом, своей философией.
С одной стороны, жизнь и сам человек на острове, казалось бы, открыты постороннему взгляду, а с другой — за этой внешней открытостью и простотой быта скрыты глубины традиционного островного уклада жизни. Там царит сложная, строго предписанная, почти религиозная система взаимоотношений жителей с морем и уловом, погодой и сенокосом, огородом и дворовой живностью, приметами и островными духами. Говоря иными словами, в каждом островитянине, словно домовой в доме, притаился язычник, которому волей неволей приходится соблюдать обряды острова, чтобы противостоять океанским стихиям. И художнику удалось это почувствовать и передать в своих работах. Некоторые из них содержат в себе целую историю, — то реальную и драматичную, то анекдотичную, потешную, почти сказочную, какими часто бывают народные мудрые байки.
Анне и в прежних сюжетных работах была свойственна особая притчевость художественного высказывания, но тогда эти притчи отличались некоторой умозрительностью, не хватало реальной конкретики, деталей, просто живой достоверности. Например, в одной из прежних работ она могла поместить в смирительную рубашку сразу жену и мужа, как бы связывая обоих безумными узами супружества и ответственности. Сюжет вполне выразительный, если бы не его надуманность и прямолинейная назидательность. На выставке есть две подобных картины, пожалуй, одни из наиболее состоявшихся, если говорить о ранней творческой манере автора. Это «Песочные часы», где поток человеческих тел, подобно песку, праху, неудержимо сливается из верхней части гигантского стеклянного сосуда, окружённого звездной туманностью, в нижнюю; и «Игра в испорченный телефон» — сильное полотно, написанное в тревожных тёмных и красных тонах, где персонажи, передавая, понятное дело, искажённую, лживую весть, припадают к уху спокойной девушки, смотрящей прямо на зрителя. По сути, Щёголева напрямую материализует, оживляет очень отвлечённые, скорее, словесные метафоры, наполняя их личным эмоциональным и философским содержанием.
Произведения островного цикла сохраняют в себе эту авторскую тягу к притче, но разительно изменились герои — это уже не условные действующие лица, а действительно островитяне — от внешности и одежки до манеры поведения и привычки воспринимать мир со своей, островной точки зрения, которую, в общем, можно назвать просто русской. Изменилось и само пространство, в котором разворачиваются эти истории, — оно и островное, и русское, и народное, и в то же время мифическое. Автору удивительным образом удаётся преобразовать современную реальность в мифическое повествование, в котором, тем не менее, прочитываются сегодняшние, актуальные смыслы.
Вот островитяне сгрудились всей толпой, считай целиком улица, у внезапно упавшего с небес на берег Рога изобилия в ожидании даров: баба Вера с Тузиком, Витька соседский с тазиком, дядя Коля с удочкой и все-все-все. Но рог изобилия пуст, сколько в него ни заглядывай, потому что на наших отечественных островах он пуст всегда. Да и вообще, на головы таких вот простонародных персонажей Рог изобилия, если и падает, то неизменно уже опустошённым, — это такая русская забава, практикуемая на родных просторах, как материковых, так и островных.
Вот ошеломительная по своей неожиданности, фантастичности, народному юмору и сугубой житейской правдивости работа «Полет», на которой привязанный толстой веревкой мужик пытается взмыть в небо, а жена, крепко ухватившись за ручку ворота, намертво держит его на привязи. Ну, может, чуть отпустит, а потом всё равно обратно. Эх, икарушка, икарушка, братушка, как же тебя! — сказали бы питерские художники-митьки. И вся мизансцена этой трагикомедии, все её участники, предметы и детали — достоверны, убедительны и к месту: и дворовая собачка, каких на острове Попова не сосчитать, и надутая ветром рубаха мужика, и любопытная сорока, усевшаяся на вороте, и сандалии на ногах жены, и заботливо приготовленный на табуретке ужин — надо же ведь и покормить летуна.
Вот в картине «Нерест» рыбак в кепке и тельняшке хозяйским взглядом окидывает улов в лодке, где валом лежат опять же сказочные нерестовые лососи с горбатыми носами, а рядом не менее внимательно приценивается к добыче очередная поповская дворняга. И вся эта морская скульптурная группа вылеплена сильно, крупно, с монументальной подачей композиции, формы и цвета. А рядом с этой работой, практически второй частью диптиха, хорошо встает холст «Жажда», столь же впечатляющий по своему композиционному решению и живописному воплощению. И что-то очень родное, саднящее, из глубин национальной памяти, откликается сердцу в этом произведении: из какой реальности, из какой народной песни появился этот беглец, этот русский мытарь в советских кирзачах и ватнике, склонившийся пересохшим ртом над водой? И где ему искать привета и ответа, разве что у этих пушкинских золотых рыбок, что подплыли к нему…
Экспозиция персональной выставки Анны Щёголевой, надо отметить, весьма убедительно представляет сегодняшний широкий спектр её тем, профессиональные возможности её живописной техники и жанровое разнообразие работ, где есть место и сюжетной картине, и натюрморту, и пейзажу. И если в упомянутых холстах автору удается достичь подлинной эпичности своих сюжетов, причём проникнутых и юмором, и народной сказкой, то, например, в таких картинах как «Автопортрет из детства», а также «Лягушка» и «Сверчок» из серии «Ночные гости», Анна создает утонченные по колориту, музыкальные и хранящие поэтическую тайну и неизъяснимое эстетическое обаяние лирические произведения. В облике неловкой застенчивой деревенской девочки с букетиком в руке, в её подружке — козе с сиреневыми ушками, глазами и губами, что стоит вровень с героиней, доверчиво обернувшись к ней, мерцает что-то сокровенное для любого из нас, потому что все мы родом из детства. И все мы родом с острова по имени Россия. И родина наша, такое ощущение, уже окончательно растворилась в лиловой врубелевской перспективе деревенского вечера.
А «ночные гости» — это поистине два живописных стихотворения, почти в японском духе поэзии хайку, о визитах сверчка и лягушки в островной домик художника. Сверчок, сидящий на кувшине, окружённый холодновато-жемчужным светом полнолуния, и лягушка, ползущая по прозрачному стеклу на фоне сада, написанного в коричнево-золотых тонах летней ночи, становятся вестниками скрытой от нас за пеленой обыденности жизни, где сны становятся явью.
Остров Анны Щёголевой в художественном смысле действительно многомерен: это и реальный остров Попова с его жителями, бухтами, улочками, собаками и происшествиями, и вместе с тем внутри этого пространства, словно в сказочном яйце, продолжается русская жизнь со времен царя Гороха. И здесь уж, при таком-то раскладе, от этой жизни можно ждать чего угодно. Как это происходит, например, в работе «Небесное тело», где над поселковым народом, который всё пытается вытащить из проруби волшебную щуку, со свистом и пламенем проносится неопознанный объект. А, может, это и есть тот самый островной любитель полетов, который всё-таки сорвался с привязи.
Лети, мужик!
Александр Лобычев
Арт-директор галереи «PORTMAY»
Галерея «PORTMAY». Адрес: Владивосток, ул. Алеутская, 23А.
Телефон: +7 (4232) 302-493, 302-494.
URL: www.portmay.ru
Галерея работает без выходных с 10 до 19. Вход бесплатный.
Каждая состоявшаяся в творческом смысле выставка, которая оставляет в сознании и сердце зрителей свой образ, способный не меркнуть долгие годы, только на первый взгляд представляет собой всего лишь простое собрание художественных экспонатов, будь это произведения живописи, графики, скульптуры, фотографии, арт-объекты или инсталляции любого толка. Выставка, если она обладает подлинной художественной силой и глубиной, собственной, только ей присущей архитектурой, если она действительно открывает самостоятельный художественный мир художника или группы авторов, если она снабжена притягательными путеводными знаками, которые расставляет галерея, — это всегда завораживающее путешествие. Это маршрут личных открытий зрителя, пройдя который, он уносит выставку с собой. Или не уносит, если ступает на давно известную, знакомую ему до камешка дорогу, в окружении банальных, намозоливших глаз пейзажей, или вдруг понимает, что попал в местность, непонятную ему, чуждую, а то и пугающую, тогда зритель, понятное дело, спасается с выставки бегством. И порой такого зрителя можно понять: мало, что ли, выставок неудачных, скучных, бездарных во всех смыслах, к тому же есть личные устоявшиеся эстетические предпочтения, есть, наконец, душевное состояние посетителя выставки, которое порой отторгает всё на свете, включая и эту конкретную выставку.
Вообще, не перечислить все нюансы зрительского восприятия, это сфера тонких переживаний, связанных с личным мировоззрением, эстетическим вкусом и так далее. Но беда, если талантливый художник, оригинальная тема выставки, своеобразная художественная идея, заложенные в её основание, не привлекают зрителя всего лишь по чисто галерейным просчетам, небрежности и скудоумию. Произведения, понятно, принадлежат авторам, но выставку организует галерея — этот принцип всегда был определяющим для галереи PORTMAY. И есть некий набор тех самых путеводных знаков, оформляющих выставку, направляющих зрителя, использование которых способно превратить выставку в то самое захватывающее путешествие.
Экспозиция «Витражи» никоим образом не подведение итогов, хотя за плечами галереи уже пять лет работы, это попытка дать концентрированный образ избранных выставок, состоящий из афиши, одного произведения и сопровождающей статьи. Это воспоминание о выставке в трех её ипостасях: полиграфической, собственно художественной и искусствоведческой, то есть литературной. Это обнажение самой структуры выставки, своего рода взгляд в её сердцевину сквозь оптику. Конечно же, корпус произведений, выстроенных в ритмичную, выразительную экспозицию, подчеркивающую достоинства каждой работы в отдельности, художественный замысел и авторский стиль в целом, — это главное содержание любой выставки, но как важны порой детали!
Если вспомнить известную поговорку, что человека встречают по одёжке, то определенно можно сказать, что выставку встречают по афише, или, допустим, по пригласительному билету. Афиша — это визитная карточка одновременно и автора, и выставки, ну и, конечно же, галереи. В галерее PORTMAY со времен самой первой афиши, что представляла выставку современного приморского авангардного искусства «Шествие с Востока», стремятся к тому, чтобы афиша не только ярко отображала художественную суть выставки, но и сама по себе становилась одним из её произведений. Как правило, отбирается наиболее характерная для автора картина, которая сразу же даёт ощущение его манеры, очерчивает круг его интересов и тем. В создании эффектной, эстетически привлекательной, информативно насыщенной афиши взаимосвязано всё — и сама выбранная работа, и название выставки, и шрифт, и цветовой фон. И когда все это удачно совпадает, начинает гармонично дополнять друг друга, тогда афиша действительно способна стать доверенным лицом всей выставки, которое можно отправлять в городское пространство, поскольку афиша — это ведь часть галереи и выставки, вынесенная на улицу.
Например, рыба-птица, которая уже давно превратилась в символ, личный творческий знак Евгения Макеева, летит/плывет на афише нежного сиренево-серого цвета, столь свойственного его живописи и графике. А названием выставки стало наименование одной из его работ: «Глубоко в небе, высоко в море» — и эта парадоксальная метафора тоже хорошо выражала философское содержание его выставки. В случае именно с этой афишей был использован ещё и эпиграф из песни Гребенщикова: «Жемчужная коза, тростник и лоза, / Мы не помним предела, мы вышли за», который служил своего рода поэтическим паролем для проникновения в полный фантазии мир художника.
У галереи изначально существует собственный фирменный стиль, разработанный еще студией «Форт Росс», — это и логотип галереи, и макеты афиши, каталога выставки, пригласительного билета и буклета, и сайт, который на сегодняшний день включает информацию обо всех выставках и многих постоянных авторах галереи с портретом, биографией и отдельными работами. Сам стиль афиши мгновенно узнаваем, причем, что важно, издалека, какую бы выставку она не представляла, но всякий раз афиша несёт в себе своеобразие конкретного автора и выставки. Так, дерзкое, авангардное всегда и во всем искусство Александра Киряхно выразительно отразилось и в макете афиши — экспрессивный по цвету и линии абстрактный рисунок целиком занял все пространство афиши без всякого цветового поля, ошеломляя и притягивая с первого взгляда. А афишу выставки Лидии Козьминой «История светлых времен» известный фотограф и дизайнер Михаил Павин, который уже несколько лет сотрудничает с галереей, выстроил необычным образом: центральную картину он окаймил отдельными работами художницы, клеймами, если использовать термин иконографии. То есть в этом случае интересно использован индивидуальный прием автора — и афиша стала своего рода самостоятельной миниатюрной выставкой с множеством сюжетов и историй, которые Лидия так любит рассказывать в своих живописных и графических работах.
В статье, что сопровождает каждую выставку, входит в каталог и выкладывается на сайте, как правило, дается не только описание и анализ выставки, а предпринимается попытка создать творческий портрет художника, очертить круг любимых тем, увидеть его творчество в контексте современного искусства. Чрезвычайно важно и любопытно, когда в статье особое внимание уделяется творческому своеобразию художника, его мировоззрению, которое у всякого одаренного автора неизбежно проявляется в работах. Статья — не афиша, её воздействие на зрителя может и не быть сиюминутным. Читать её можно как в начале визита в галерею, так и в конце, можно вернуться ней на сайте, но если она расширит зрительское впечатление об авторе и выставке, если прояснит какие-то не вполне понятные моменты, если поможет полюбить автора, значит, она написана и прочитана не зря. Ведь искусствоведческий текст — это взгляд на выставку совсем из другой культурной сферы, это отражение автора и его творчества в слове. Так у выставки появляется литературное измерение.
И ещё одна важная черта, присущая статьям о выставках в галерее PORTMAY, — это стремление говорить с читателем и зрителем не на тяжелом, усыпляющем искусствоведческом диалекте, а внятным и очеловеченным языком, не затемняющим общую картину выставки, а проясняющим её. В конце концов, эти статьи ведь написаны не для специального искусствоведческого издания с его специальными читателями, а для каждого посетителя галереи. Например, к персональной выставке Владимира Рачева и коллективной выставке художников Шикотанской группы тексты написал замечательный поэт, критик и прозаик Илья Фаликов, родивший во Владивостоке, близкий друг этих художников, живший вместе с ними на их любимом Шикотане. Его статьи — это живое свидетельство современника о целой эпохе, колоритные портреты людей, которых он знает, любит и тонко чувствует их искусство. Конечно, такие, по сути, литературные произведения о художниках дорогого стоят, они волшебным образом приближают к зрителю и личность художника, и его творчество.
Восемнадцать избранных выставок представлены в экспозиции «Витражи», хотя их состоялось более пятидесяти. Произведение, афиша, текст — в этом триединстве перед зрителями предстают выставки, сегодня уже растворившиеся в прошлом, разошедшиеся по мастерским, покупателям, вообще, по свету. Но их образ способен не только вновь пробудить зрительскую память и интерес к художнику, но и открыть автора тем зрителям, кто впервые увидит имя, картину, прочитает статью. Можно сказать, что «Витражи» — это необычная коллекция многих выставок, которую можно посмотреть, перебрать, словно четки, за один раз, погружаясь в разные художественные миры и прислушиваясь к собственной душе.
Александр Лобычев
Арт-директор галереи «PORTMAY»
Галерея «PORTMAY». Адрес: Владивосток, ул. Алеутская, 23А.
Телефон: +7 (4232) 302-493, 302-494.
URL: www.portmay.ru
Галерея работает без выходных с 10 до 19. Вход бесплатный.
Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели.
Мы пред нашим комбатом, как пред господом богом, чисты.
На живых порыжели от крови и глины шинели,
На могилах у мёртвых расцвели голубые цветы. Семён Гудзенко «Моё поколение»
Олег Подскочин. Берлин, 9 мая 2010
Олег Подскочин — художник большого стиля, но не в узко советском понимании этого определения, а в свете классического искусства, которому он остается верен с юности по сей день, правда, его следование традиции обогащёно новейшими художественными открытиями 20 века. А другая важнейшая, содержательная, сторона его стиля — это имперское мировоззрение, которое всегда, так или иначе, отражалось в отдельных работах, графических и живописных сериях и персональных выставках. Давний и страстный поклонник истории, а в определённой степени и приверженец идей и культуры великих империй, — от древнего Рима до Третьего Рейха и Советского Союза, он в своём творчестве стремится воплотить в конкретных сюжетах и образах узловые моменты исторических эпох, центральные фигуры тех или иных великих событий, увидеть их философскую основу. Соединить, сплавить в одном произведении разделённые столетиями времена и эпохи — задача, казалось бы, невыполнимая, если бы не магический реализм автора, найденная им личная манера письма и кодирования образов. Используя матрицу библейской или античной мифологии, привлекая творчество старинных мастеров, подключая собственное воображение, он превращает конкретную историческую тему, будь это гибель Римской империи или Великая Отечественная война сначала в сложный творческий замысел, а затем, в процессе работы над полотном, в необычную, зачастую фантастическую живописную метафору, отмеченную присутствием трагедии и тайны.
Тема войны, а точнее сказать, её кровавый облик, её жестокая, но возвышающая дух поэзия и музыка, созревали в творчестве Олега Подскочина давно. Собственно говоря, тема исторической катастрофы, которой на протяжении веков и оборачивались масштабные войны, среди которых Вторая мировая не имеет себе равных, может быть, вообще главный нерв его творчества. Война, при всей её бесчеловечности, когда во фронтовую мясорубку отправляются страны и народы, не только обнаруживает в человеке зверя, но и пробуждает дух — это вершина трагического испытания человеческой души, момент её гибели, или очищения. Война ставит перед человеком и целыми нациями не только насущные проблемы спасения, выживания, поражения или победы, но и экзистенциальные, последние вопросы бытия: жизни и смерти, верности и предательства, любви и долга, памяти и прощения… А сердце художника всегда тянулось к искусству именно такого рода — живущему высокой трагедией, поэзией истории и мифологии, проникнутому напряжённой философской мыслью.
Можно сказать, первым реальным подступом к этой персональной выставке «Призрак атаки» стала для автора их совместная с Сергеем Дробноходом выставка 2002 года «Когда мы вернемся домой», посвящённая Дню Победы. В сегодняшний состав экспозиции включены и работы той поры — это триптих «Брошь моей мамы» и диптих «Молчание золотого поля». Картины, безусловно, знаковые и для творчества Подскочина в целом, и для выставки тем более. Автор, не оглядываясь на изъеденную иронией и беспамятством современность, ставит в центр этих произведений женщину, возрождая образ именно родины-матери, родины-жены и родины-невесты в традиционном сакральном значении.
В триптихе — это тонко и нежно прописанный портрет матери, зажатый с обеих сторон немецкими танками, в другом произведении — одинокая фигура девушки, сидящей на поле битвы сияющего золотисто-охристого цвета, со сломанным цветком чертополоха в руке. Надо сказать, что чертополох в немецкой культуре издавна олицетворяет саму Германию, еще Альбрехт Дюрер один из своих ранних автопортретов написал с чертополохом в пальцах. В картинах Подскочина чертополох забивает траки немецких танков и прорастает на касках солдат вермахта, которые поистине призраками атаки — то ли прошлой, то ли будущей — затерялись на поле боя. И тот же чертополох, сбившийся в шары, ставший перекати-полем, гуляет в пространстве России — вчерашней, сегодняшней, будущей. И вот какую мысль рождает выставка: советские и немецкие солдаты, уложенные войной в золотое русское поле, или закопанные в суглинок Восточной Пруссии, как ни взгляни, стали земляками, потому что лежат в одной земле. Как однажды заметил в своих размышлениях о войне Виктор Астафьев, автор потрясающего военного романа «Прокляты и убиты»: «Перед Богом все мертвые равны».
В новом веке, когда Россия отмечает 65-летие Великой Победы, просто необходимо взглянуть на минувшее без святой для военной поры ненависти, без предвзятости, самообмана и лживости во всех смыслах, с пониманием того, что время не только лечит раны, но и просветляет багровую тьму прошлого. Ветхозаветный Екклесиаст говорит: «Время раздирать, и время сшивать; время молчать, и время говорить; время любить, и время ненавидеть; время войне, и время миру». Два великих народа, две империи, от исхода битвы которых зависели судьбы мира, предстают на выставке не просто как враги — нацизм против коммунизма, или русские против немцев, а как две силы, втянутые в Апокалипсис Второй мировой некой надмирной волей. А значит, и страдания поровну, пуля или осколок на равных — и смерть одна. Как сказал другой писатель — фронтовик — Григорий Бакланов, в повести «Навеки — девятнадцатилетние»: «Сворачиваешь папироску и не знаешь, суждено ли тебе её докурить: ты так хорошо расположился душой, а он прилетит — и накурился…» Ясно, что подобные чувства испытывали и немцы, сидевшие в противоположных окопах. И Олег Подскочин, чья выставка поднимает художественное осмысление Великой Отечественной, да и вообще войны, на новый философский уровень, ясно это осознает. Отсюда и внимание — внимание именно художника — к образу врага, отсутствие присущей советскому искусству карикатурности, а наоборот, глубокое, прочувствованное понимание того, что «на войне как на войне» — у каждого солдата, независимо от того, какая военная форма на нём, в душе горит и ненависть к противнику, и страстное желание выжить. Ведь всерьез о правде войны, о сердце и душе солдата на фронте, да ещё с подлинной художественной силой в русском искусстве не так уж много сказано и до сих пор, только поэзия, в том числе и военных лет, поднималась до леденящих высот, как, например, в стихотворении Ионы Дегена:
Мой товарищ в предсмертной агонии.
Замерзаю. Ему потеплей.
Дай-ка лучше согрею ладони я
Над дымящейся кровью твоей.
Собственно, вокруг картин с первой военной выставки, благодаря эмоциональному и эстетическому заряду, заключённому в них, за семь прошедших лет и выстроилась архитектура «Призрака атаки». Подтянулись работы девяностых годов — излучающие метафизическую тревогу натюрморты, оказавшиеся близкими по духу военной серии, и были созданы новые произведения, в том числе центральные — «Июньское утро» и «Призрак атаки», задуманные автором еще в 2006 году в китайском Шеньжене. Обе эти масштабные работы, тоже образующие своего рода диптих, в сердцевине сюжета которого опять же находится образ женщины, выполнены с уверенным, вдохновенным мастерством, когда конкретные исторические образы превращаются в символ неотвратимой трагедии, исполненный любви, печали и сострадания. И спящая молодая женщина, окруженная млечным, сиреневым созвездием июньского последнего предвоенного утра, и двое влюблённых, покрытых длинными, цвета поля золотыми шинелями с кровавыми отблесками грядущей атаки, что прощаются пред боем, — все это вечные герои войны. И как пронзительно, кровно перекликается с картиной Подскочина «Призрак атаки» знаменитое стихотворение Семена Гудзенко 1942 года «Перед атакой»:
Когда на смерть идут,- поют,
а перед этим можно плакать.
Ведь самый страшный час в бою —
час ожидания атаки.
Снег минами изрыт вокруг
и почернел от пыли минной.
Разрыв — и умирает друг.
И, значит, смерть проходит мимо.
Примечательно, что память о Великой Отечественной, духовное осмысление темы, её проживание и формирование замыслов конкретных произведений сопровождали художника все эти долгие годы, не оставляя даже в Поднебесной. Мне думается, что это связано прежде всего и напрямую с личной памятью автора, его собственной родословной, его национальным чувством русского человека, его дедами, которых мы видим в картине «Мой дед Павел Петрович и брат его Фёдор Петрович». Холст написан в аскетичной реалистической манере, с остро переживаемой почти документальной правдой, но вместе с тем с мощной эпической обобщающей силой образов этих стариков, стоящих в своих чёрных костюмах на краю перрона, рядом с железнодорожными путями на окраине Грозного. Тёмные фигуры дедов, у одного из которых на лацкане пиджака мерцает орден Красной звезды, с резко индивидуальными, портретными лицами, возвышаются как групповой монумент военного поколения, поколения победителей, как материализованная в живописи память самого художника.
Вместе с дедами на выставке возникает образ Грозного, города, где прошло детство художника. Здесь можно упомянуть такие работы как «Старый тополь», «Футбол 1942 года», «Тревожные огни», «Подстанция в грозу»… Грозный в работах автора — это окраина империи времён упадка и сна, уголок детского рая, озарённого золотыми лучами. Но в каждой картине Грозненской серии живёт предчувствие совсем другой грозы, той, что обратила его в руины во время русско-чеченской войны, среди которых ещё долго будут возникать призраки атаки. Так метафора войны на выставке начинает оживать и тревожить всё новыми мотивами, она разрастается во времени, проникает в современность, принимая очертания мифического древа русской войны.
И, конечно же, что весьма органично для творчества Подскочина, метафора войны на его выставке уходит своими корнями в библейскую почву. Триптих «Мелодия для Марии» и картина «Четыре всадника» обращаются к библейской поэзии, её откровениям и пророчествам, её жертвоприношениям и плачам, но в то же время в этих работах пунктирно обозначена история человечества — деталях, ассоциациях, перекличках образов. И четыре всадника Апокалипсиса исчезают на горизонте над морским ландшафтом с проливами и островами, похожими на акваторию Владивостока, увиденную с Орлиной сопки. И это тоже окраина империи, где из библейских глубин неумолимо поднимаются слова «Откровения Иоанна Богослова»: «И когда Он снял вторую печать, я слышал второе животное, говорящее: иди и смотри. // И вышел другой конь, рыжий; и сидящему на нем дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга; и дан ему большой меч».
Олег Подскочин в современном искусстве не только Приморья, но и Дальнего Востока — фигура отдельная. Его творчество, где постклассицизм самым экстравагантным образом переплетён с элементами, художественными формами экспрессионизма, сюрреализма, пропитан имперскими идеями и мировой мифологией, представляет собой явление, подобное двуликому Янусу, который смотрит и в прошлое, и в будущее. Это трудная для художника позиция, потому что именно в настоящем такое интеллектуальное искусство, фантастическое по форме, трагедийное и философское по содержанию, способно подчас вызвать глухое непонимание расслабленных зрителей. Но темперамент и ясное понимание своего долга, предназначения и целей всегда его поддерживали и заставляли предпринимать весьма неординарные творческие шаги.
И выставка «Призрак атаки», на мой взгляд, не только живой, героический и красивый венок, положенный им в подножье Великой Победы, но и смелый, гражданский поступок, сродни творческому подвигу. Одна из самых выразительных работ выставки — это «Полевой цветок», где на политом кровью поле русского боя, которую время обращает в золото, вырастает фантасмагорический цветок растерзанной человеческой плоти и разодранного железа танков и орудий, слитых воедино. Наверное, об этом поле писал поэт-фронтовик Арсений Тарковский: «Земля прозрачнее стекла, / И видно в ней, кого убили / И кто убил: на мёртвой пыли / Горит печать добра и зла. / Поверх земли мятутся тени / Сошедших в землю поколений. / Им не уйти бы никуда / Из наших рук от самосуда, / Когда б такого же суда / Не ждали мы невесть откуда».
Александр Лобычев
Арт-директор галереи «PORTMAY»
Галерея «PORTMAY». Адрес: Владивосток, ул. Алеутская, 23А.
Телефон: +7 (4232) 302-493, 302-494.
URL: www.portmay.ru
Галерея работает без выходных с 10 до 19. Вход бесплатный.
Евгений и Марина Пихтовниковы развивают традиционные жанры пейзажа и натюрморта, которые они выбрали давно, повинуясь велению души и личным творческим интересам. И вот уже второй десяток лет они плодотворно и красиво работают в этом направлении. За время, прошедшее после окончания ими Дальневосточного института искусств, во многом определился круг их любимых тем, а произведения приобрели узнаваемые, индивидуальные художественные черты. Авторы хорошо дополняют друг друга, когда их работы соседствуют в одной экспозиции, как это происходит на совместной выставке в галерее PORTMAY. Выразительные реалистические пейзажи Евгения, верные натуре и самому духу приморской природы, вступают в эмоциональный диалог с роскошными, романтически взволнованными и полными света натюрмортами Марины. По сути, перед нами два взгляда на мир, два человеческих и художественных темперамента: мужской, выбирающий природу заповедной тайги, символом которой лучше всего может служить упрямый багульник, то есть рододендрон даурский, цветущий на крутых склонах сопок; и женский, предпочитающий домашнюю, интерьерную изысканность букетов, царицами которых выступают то хризантемы, то маки, то сирень.
Работы обоих художников отличаются убедительным мастерством, за которым стоит академическая школа, причем освоенная не формально, а с участием собственного дарования и эстетического вкуса, способного претворить привычные художественные приемы в глубоко прочувствованный и психологически окрашенный личный стиль. Так творчество Евгения Пихтовникова, современное по мироощущению, по технике живописного письма, вместе с тем органично существует в традиции классического русского пейзажа, родившегося во второй половине 19 века. Тогда Алексей Саврасов и Фёдор Васильев, Валентин Серов и Исаак Левитан открыли в русском пейзаже его национальное своеобразие, одухотворённую красоту и светлую печаль всех этих скудных перелесков, осенних болот, бесконечных равнин, узких просёлочных дорог и горизонта, поднимающего взгляд зрителя в небеса — там русскому человеку грезились очертания Небесного Иерусалима. Подобную традицию трудно, конечно, назвать живописной школой, скорее, это способ художественного видения, умение найти и отобразить в самых, казалось бы, скромных мотивах сокровенную душу пейзажа, созвучную человеческой. Такую редкую способность в лучших своих работах обнаруживает и приморский живописец.
И самое, пожалуй, удивительное в творчестве Евгения Пихтовникова то, что он эту жанровую традицию, связанную, в общем-то, именно с центральной Россией, сумел привить приморскому пейзажу, с его сопками и горными хребтами, кедровыми распадками, быстрыми таёжными ручьями и охотничьими посёлками, скалистым побережьем, что увенчивают перекрученные тайфунами сосны. Работы автора мгновенно рождают ощущение Дальнего Востока, его ошеломительных пространств и нелюдимой красоты, и в то же время в них присутствуют теплота авторского взгляда, искренность и лиричность, которые и сделали классический русский пейзаж уникальным явлением в мировом искусстве.
Хотя, надо сказать, художник, словно отдавая дань предшественникам, и в приморской природе с удовольствием замечает и пишет вполне хрестоматийные мотивы: деревенскую речушку с мостками и гуляющими по берегу гусями, заснеженный двор с детьми и смолистой поленницей, придавивший изгородь обвальный куст сирени, вечерний луг с коровами, облитый закатным светом… Но и эти этюды, раскрывающие сюжеты, известные каждому если и не из собственного детства, то со страниц «Родной речи», сверкают свежестью авторского впечатления, полны настроением и поэзией времени года, притягивают яркостью живописного исполнения.
Очень важно для восприятия и понимания пейзажей Пихтовникова, что постоянным местом пленэрных маршрутов для него стал не юг Приморья, давно и успешно освоенный художниками не одного поколения, а именно север края, Тернейский район. Туда он отправляется вместе с ранней весной и с небольшими перерывами работает там до глубокой осени. Автор раз и навсегда влюблен в натуру, в живую природу, и пленэрные этюды, которые он практически за сеанс доводит до художественной завершённости, до состояния картины, для него основа основ творчества. Он неизменный ученик природы, её созерцатель, а точнее сказать, сопереживатель, поскольку всегда внутри мотива, который пишет. И, может быть, именно поэтому при всей достоверности ландшафтов и точности деталей он в своих пейзажах не посторонний копиист, а соучастник природы. Да и сам Терней со всеми его улочками и окраинами, а также посёлки и хутора Таёжка, Большая Кема, Малая Кема, Акзу — все это персонажи его этюдов и картин.
Но самый заветный таёжный уголок для художника — это горная долина с замечательным названием Ясная поляна, где нет ничего рукотворного, кроме зимовья, которое и служит ему пристанищем. Здесь, кстати, написаны весьма незатейливые по мотиву, но одни из самых утонченных в живописном смысле этюдов, например, сверкающий голубой изморозью и золотом берёз «Иней» и сказочный «Осенний мотив», чем-то неуловимо напоминающий картины Виктора Васнецова. Не в сюжетном, понятно, отношении, а самой атмосферой сказки и лесной тайны.
Примечательно, что многие достаточно большие по формату картины художника посвящены не каким-нибудь заведомо эффектным ландшафтным видам, а просто болотам, или залитым водой луговинам, которые в реальности многим бы показались зрелищем вполне унылым. А Пихтовников в этих, как правило, горизонтальных панорамных холстах, создает настоящую музыку живописи из утонченных оттенков пепельного, лилового и фиолетового стылой воды, охристого высохшей травы и камышей и темно-коричневого земли. «Дождь прошёл», «Дыхание зимы», «Окраина» — эти и некоторые другие работы рождают в груди острое чувство предзимней грусти, но от их пластичной живописи, тонко разработанных цветовых соотношений трудно оторвать взгляд. Этот сложный, необычный колорит художник в наиболее изощренной форме воплотил в картине «Отражение», элегичной по звучанию, написанной медленным, текучим мазком, где всё полотно проникнуто влажным коричнево-лиловым мерцанием воздуха, отражающего осеннюю воду, в которую тихо опускаются палые листья.
Живопись автора изменчива и прихотлива по настроению, как сама приморская природа, психологический её диапазон широк — от звенящей зимней бодрости деревенской улочки до тревожного чувства человеческого одиночества в этом мире дикой природы, которая существует по своим законам и в наличии человека, в общем, не нуждается. Разве что терпит присутствие художника, как собственный взгляд со стороны, чем Евгений Пихтовников и успешно пользуется.
Но вот натюрморты Марины оставляют впечатление полного торжества самых мажорных человеческих переживаний — восторг бытия в чистом виде, упоение цветом и светом окружающего мира, радостное любование как живой красотой цветов, фруктов, рябиновых кистей, так и драгоценным блеском фарфора, зеркал, изысканными складками драпировок и узорных скатертей. На осеннюю таёжную и деревенскую печаль Евгения она отвечает костром, вихрем, фейерверком своих пылающих букетов, написанных словно на одном дыхании, хотя картины её весьма внушительны по своим размерам.
И действительно, полотна Марины, хотя и созданы вроде бы в камерном жанре натюрморта, оставляют впечатление масштабных красочных панно, сохраняющих при этом воздушность и лёгкость письма. Насыщенный оттенками фон картины, все предметы и части её живо взаимодействуют друг с другом, объединённые естественной композицией и светоносной цветовой гаммой. Пожалуй, стоит заметить, что натюрморты не лишены некоторого салонного лоска, но от этой беды их спасает искренний эмоциональный напор автора. Кисть Марины буквально купается в водопаде цвета, разбрызгивая лазурные блики ваз и оранжево-алые ягоды рябины, жёлтые лепестки махровых бархатцев и багряные листья осенних веток. Живописная поверхность всё время в движении, цветы живут и дышат, словно тронутые ветром, залетевшим в открытое окно. А ведь как непросто в процессе работы, тем более на таких больших полотнах, сохранять этот эмоциональный взлёт, эту стремительность руки и рисунка, энергетику мазка, гармоническую целостность колорита.
Вообще, в произведениях обоих авторов счастливо сочетаются уверенное владение ремеслом живописи, глубокое понимание выбранной натуры и свобода собственного эстетического выражения. Евгений и Марина Пихтовниковы — художники, безусловно, реалистического склада, но одаренные способностью преображать действительность, претворяя её в самоценные образы, исполненные живого чувства и живописного обаяния.
Александр Лобычев
Арт-директор галереи «PORTMAY»
Галерея «PORTMAY». Адрес: Владивосток, ул. Алеутская, 23А.
Телефон: +7 (4232) 302-493, 302-494.
URL: www.portmay.ru
Галерея работает без выходных с 10 до 19. Вход бесплатный.
