Тихоокеанское издательство «Рубеж» и Приморский государственный объединённый музей имени В.К. Арсеньева представляют новые подарочные издания Элеоноры Лорд Прей — книгу «Избранные письма. 1894—1906» и фотоальбом «Владивостокский альбом». Обе книги вышли одновременно на русском и английском языках.
Презентация книг Элеоноры Лорд Прей состоится в Синем зале Приморского государственного музея имени В.К. Арсеньева 25 мая в 17:30. На презентации выступит Биргитта Ингемансон и подпишет Вам только что вышедшие «Избранные письма» и «Владивостокский альбом».
Избранные письма / Selected letters
Одна талантливая и наблюдательная американка Элеонора Лорд Прей (1868-1954) прибыла во Владивосток из штата Мэн с мужем-бизнесменом в июне 1894-го и прожила здесь до 1930 года. Все эти годы практически ежедневно, а зачастую и по нескольку раз в день, г-жа Прей писала и отправляла письма своим корреспондентам в Америку, Европу и Китай. Оригиналы этих писем чудом сохранились у её родственников, а, спустя многие годы, внучка Элеоноры, Патриция Данн Силвер, живущая ныне во Флориде, собрала и систематизировала их… Спустя сто лет другая талантливая американка, славистка и большой друг нашего города, Биргитта Ингемансон, сделала из этого уникального и единственного в своем роде владивостокского эпистолярного наследия своеобразный документальный роман «Письма из Владивостока», разложив отрывки из писем Элеоноры Прей по девяти тематическим главам. Впервые выпущенные тихоокеанским издательством «Рубеж» в 2008 году, «Письма…» за эти годы неоднократно переиздавались и стали бестселлером. И вот теперь, в преддверии Саммита АТЭС 2012 года, тихоокеанское издательство «Рубеж» выпускает первый том «Избранных писем» Элеоноры Лорд Прей, в котором в хронологическом порядке целиком разложены её самые содержательные письма за 1894-1906 годы. Эта книга-перевёртыш, одновременно издаваемая на английском и русском языках, выходит вместе с «Владивостокским альбомом» этой замечательной американки, влюблённой во Владивосток, которая столь ярко выразила любовь к нашему городу в письмах и фотографиях.
The talented and perceptive American woman Eleanor Lord Pray (1868-1954) arrived in Vladivostok with her husband, a businessman, from New England in June 1894, and lived here until mid-December 1930. All these years, practically every day and often several times per day, Mrs. Pray wrote and sent letters to her correspondents in the United States, Europe, and China. For a wonder, her relatives kept many of these letters in their attics, and eventually her granddaughter Patricia Dunn Silver, who lives in Florida, organized and safeguarded the Eleanor Lord Pray Collection. A hundred years later another American woman, Birgitta Ingemanson, a Slavicist and a great friend of our city, created the distinctive documentary epic Letters from Vladivostok from this unique Vladivostok epistolary legacy, putting together excerpts from Eleanor Pray’s letters into nine thematic chapters. First published by the Rubezh Press of the Pacific in 2008, Letters became a bestseller and was reissued in a second edition in 2010. Now, on the threshold of the APEC Summit (Asia-Pacific Economic Cooperation) which will be held in Vladivostok in 2012, the Rubezh Press of the Pacific is publishing a first volume of Selected Letters by Eleanor Lord Pray. Here, some of her letters from 1894-1906, rich in experiences and narrative detail, are included chronologically and in full. This book may be read from either end, in the English original or in Russian translation, and is presented together with A Vladivostok Album by this remarkable American who showed her love for Vladivostok in both words and photos.
Владивостокский альбом / Vladivostok albom
Одновременно с «Избранными письмами. 1894-1906» Элеоноры Прей Тихоокеанское издательство «Рубеж» выпускает её «Владивостокский альбом». Один из альбомов, воспроизведённых в этом издании, был подарен Элеоноре Лорд Прей во Владивостоке Константином и Тулли Тыртовыми на Рождество 1904 года (в него включены фотографии авторства самой миссис Прей и доктора А.К. Штейна). На втором альбоме имеется только надпись по-русски: «Элеонора Георгиевна Прей. г. Владивосток. 15 апреля 1899 года». От имени потомков миссис Прей внучка Элеоноры Патриция Данн Силвер в 1997 году возвратила эти альбомы городу, который в них показан, и теперь они хранятся в Приморском государственном объединённом музее имени В.К. Арсеньева во Владивостоке. Без такого щедрого дара этого альбома бы просто не было. Также в альбоме представлены некоторые профессионально обработанные фотографии из книги Элеоноры Прей «Письма из Владивостока, 1894-1930» (Рубеж, 2010). «Владивостокский альбом» издается к Саммиту АТЭС 2012 года.
Simultaneously with Eleanor Lord Pray’s Selected Letters, 1894-1906, the Rubezh Press of the Pacific is publishing her Vladivostok Album. One of the two albums reproduced in this volume was given to Eleanor Pray in Vladivostok by Konstantin and Tullie Tyrtov for Christmas 1904; it includes photos taken by Mrs. Pray herself and by Doctor A. K. Stein. The other album is inscribed, in Russian, “Eleonora Georgievna Pray. City of Vladivostok. 15 April 1899.” In 1997, on behalf of the descendants of Mrs. Pray, Patricia Dunn Silver returned these albums to the city which they portray, and they are now preserved in the Primorie State Consolidated Museum Named for V. K. Arseniev, in Vladivostok (known as the “Arseniev Museum”). Without such a generous gift, this album would not exist. Some professionally renovated photos from Eleanor Pray’s book Pis’ma iz Vladivostoka, 1894-1930 (Rubezh Press, 2010) are also presented. The Vladivostok Album is being published in connection with the APEC Summit (Asia-Pacific Economic Cooperation), to be held in Vladivostok in 2012.
Оранжевая мама
У меня есть две фазы, мама,
Я — чистый бухарский эмир.
Когда я трезв, я — Муму и Герасим, мама;
А так я — Война и Мир.
Борис Гребенщиков
Пожалуй, необходимо сразу сказать о названии выставки — «Русские народные галлюцинации», о той метафоре, которая породила саму идею собрать произведения приморских художников под столь неожиданным углом зрения. Я говорю именно о метафоре, а не о сегодняшней российской галлюцинации, внутри которой мы худо-бедно, а порой и вполне душевно существуем, потому что это наша родина, сынок, и привычно называем просто окружающей действительностью, даже и не находя в ней признаков измененного сознания целой страны. Несколько лет назад Борис Гребенщиков одну из своих музыкальных программ «Аэростат» посвятил исчезнувшей ещё в девяностых годах группе «Звуки Му» и, соответственно, её лидеру Петру Мамонову, который никуда не исчез, а в своём деревенском отшельничестве, театральном и кинематографическом творчестве стал пылающим воплощением русского юродства. Название программы обыгрывало заголовок одной из знаменитых статей В.И. Ленина «Лев Толстой как зеркало русской революции» и звучало так: «Звуки Му как Зеркало Русской Революции или Советская Народная Галлюцинация». Гребенщиков утверждал: «Звуки Му — не группа музыкантов, а подлинная «русская народная галлюцинация», самим своим существованием иллюстрировавшая полную тождественность развитого социализма и белой горячки».
И здесь совершенно справедливо вместо «советская» он говорит уже «русская», хотя можно употребить и более политкорректное слово «российская», хотя и это абсолютно ничего не меняет, поскольку наши отечественные галлюцинации не имеют временных и национальных рамок. В те или иные времена, в разных социальных обстоятельствах, они могут приобретать свою идеологическую и эстетическую окраску, но реинкарнацию русского бреда, галлюцинаций, видений и грёз прервать невозможно. Наши галлюцинации, как мифическая саламандра, не сгорают, а возрождаются в огне, будь это войны, революции, прочие социальные потрясения или духовные кризисы.
Вот почему в экспозиции выставки, как своего рода живописный эпиграф, представлен портрет Петра Мамонова, написанный Тамарой Кузьминой в 1988 году, когда группа «Звуки Му» гастролировала во Владивостоке. Портрет, надо отметить, чем-то неуловимым выразительно передаёт гениальное безумие рокера и актёра. Русские галлюцинации были, есть и будут, они повседневность нашей жизни, структура нашего мировосприятия, мистические откровения нашей религии, кровь и душа нашей культуры. От них никуда не деться, они достанут тебя в любой момент, как цепкие пальчики Родины в одноименной работе Всеволода Мечковского.
Избежать галлюцинаций в России мы просто не в силах, нам не заповедано. Единственная возможность справиться с их нашествием — это приручить их, хоть как-то очеловечить и преобразовать в творчестве, превратить в поэзию и искусство. В конце концов, наши личные, творческие галлюцинации — лучшая защита от внешних, они не в пример гуманней, умней и философичней. Например, с женщиной, что смотрит на нас с картинки Виктора Серова «Лариса Фёдоровна курит «Winston» не справится никакая галлюцинация, потому что она сама галлюцинация. Здесь я даже и не пытаюсь коснуться научного толкования этого термина. Клинический анализ галлюцинаций, или психоаналитический, социологический, религиозный и так далее — это испытание для нормального ума, которое никуда, кроме как к шизофрении именно в её клиническом понимании не приведёт. Поэтому давайте будем понимать галлюцинацию как явление чисто художественное, можно даже сказать, один из видов и жанров искусства. Галлюцинации в литературе и искусстве, какие бы шокирующие формы они не принимали, — это освобождение скрытых духовных энергий, волшебная сказка подсознания, как бы жутковато это не звучало.
Опять же, нет никакой возможности сколько-нибудь подробно останавливаться на художниках-визионерах в мировом контексте, то есть тех людях с обострённой психикой и художественной интуицией, которые в своём творчестве проникали в потусторонние, запредельные, мистические области человеческого существования, радикально изменяя представления человека о самом себе и мире. В литературе — это ряд от Иоанна Богослова и Данте до Гоголя, Достоевского и Андрея Платонова, в живописи — череда великих от Босха, Брейгеля, Гойи до Михаила Врубеля, Марка Шагала и Сальвадора Дали.
Если вспомнить только художественные направления и течения в искусстве последнего времени, то галлюцинации свили гнездо и в символизме, и в дадаизме, и в сюрреализме, в магическом реализме и метафизической живописи, примитивизме и даже социалистическом реализме… Причём социалистический реализм в своих идеальных, то есть доведённых до абсурда образцах, представляет порой до дрожи жизнеподобные галлюцинации, спародированные затем в ироничном искусстве соц-арта, в картинах тех же, например, В. Комара и А. Меламида. Так всякая идеология, доведённая до безумного логического конца, превращается в галлюцинацию, бред и коматозное состояние сознания. У Гребенщикова есть старая песенка «Боже, храни полярников», где бред советской обыденности показан с истинной печалью и состраданием ко всем, кто захвачен этой галлюцинацией:
Боже, помилуй полярников с их бесконечным днём,
С их портретами партии, которые греют их дом;
С их оранжевой краской и планом на год вперёд,
С их билетами в рай на корабль, уходящий под лёд.
Вообще, если хватит духу углубиться в эту тему, точнее, вселенную русских галлюцинаций в искусстве, то можно увидеть, насколько она разнообразна. От излучающих тревожную, магическую жуть картин Павла Челищева, например, таких как «Феномены» или «Сумеречная голова», до всем известных фантасмагорических полотен Шагала, исполненных поэзии и нежности. Галлюцинации на то и галлюцинации, что могут принимать самые непредсказуемые формы, может, за это свойство мы их и любим, за неизвестность и возможность заглянуть в бездну, а заодно и в себя, — страшимся и любим.
На выставке в галерее PORTMAY, нужно отметить, галлюцинации подобраны во впечатляющем ассортименте, художникам, на беду или на радость, есть что показать. Наверное, это связано и с тем, что приморское искусство на рубеже веков приобрело ярко выраженные черты постмодернизма, говоря иными словами, художники, словно гоголевский Вий, приподняли веки и за внешней реальностью стали различать очертания мифа, сказки, космос человеческой души со всеми её миражами и тайными обитателями. Причём самые по-настоящему страшные видения связаны, пожалуй, именно с политическими событиями нашей жизни. Так обычно и происходит на социальных разломах, когда из трещин бытия тут же появляются бесы разных мастей, да ладно бы привычные, можно сказать, домашние изумрудные черти алкоголиков, а то ведь случаются галлюцинации и поужасней, то есть просто кошмарные.
И это особенно выразительно проявилось в работах Рюрика Тушкина, который всегда чутко улавливал шевеление призраков за ширмой реальности. Его работы «Мы не сеем и не пашем» и «Советский ангел», написанные в начале девяностых, то есть на исходе перестройки, вытащили на белый свет существ, рождённых нашей подноготной русской жизнью. Эта парочка с гармонью и зубастыми ртами, готовыми сожрать каждого, и совершенно потусторонний и вместе с тем абсолютно реальный чёрный ангел перестройки с перевёрнутой белой звездой на груди и нестерпимо злым взглядом, способны стать героями детских страшилок. И действительно, ну какой ещё ангел может быть у страны, исповедовавшей атеизм? Скорее всего, именно такой, что и явился художнику Тушкину, который не устрашился разглядеть его за столь милыми его сердцу рыбами, русалками, фантастическими голыми женщинами, козами и прочими сказочными галлюцинациями.
Более скрыто, используя знаковые детали и элементы композиции, работает с русской историей и её иллюзиями Геннадий Омельченко. Две его работы, как всегда, отмеченные сложной живописной структурой и напряжённым цветом, — это кристаллическое крошево разрушенного мира, галлюцинации, разбитые вдребезги, но всё ещё сохраняющие энергию мифа. В «Композиции с гербом» сквозь хаос распадающегося русского герба звёздным холодом и ощутимым безумием сквозит голубоватый водочный штоф, а в «Композиции с лаптями» к живописной поверхности крепко прилипли самые настоящие лапти — да так и остались. Такое впечатление, что это готовая обувка для русских галлюцинаций. Лапти вполне подошли бы мужику с картины Александра Арсененко «Металлист», что тащит спиленный на кладбище крест в пункт приёма цветного металла.
Политика и неизбежно порождаемый ею жёстокий абсурд, кривое зеркало духовной разрухи, по сути, всегда были одной из главных тем Всеволода Мечковского, который достигает порой просто леденящих вершин творческого безумия. И в этом легко убедиться, взглянув на его работу «Битва пассатижей с телефонным кабелем», совершенно психоделическую и по умопомрачительному сюжету, где-то там, в подсознании, вызывающую воспоминание об иконе «Чудо Георгия о змии», и по кислотному цвету. А его триптих «Тележертвы», похоже, окончательный диагноз приговорённому к телевизору русскому человеку, чей мозг — про душу что уж говорить — методично и хладнокровно пожирают телевизионные призраки, то есть именно хладнокровно, потому что не могут же призраки быть теплокровными.
Выставка русских народных галлюцинаций выстраивается по своей эмоциональной и художественной траектории, скорее, поэтической, ассоциативной. Так политические, казалось бы, по своей образности графические листы Джона Кудрявцева из серии «Гибель последней державы», превращаются у него в ностальгические грёзы, может быть, не столько о державе, сколько о собственном детстве, о родине детства. И что самое необычное — объектом этой ностальгии становятся советские металлические деньги, из них он составляет букет в память об ушедшей стране. Эти трёх- , пяти и десятикопеечные монеты, которые мы изо всех сил сжимали в кармане детской рукой, а если сильно повезёт — то рубль, или даже три, теперь предстают почти величественным символом страны, своего рода артефактами, оставшимися после детства и растаявшей цивилизации.
Но самое ностальгическое произведение на выставке, посвящённое детству, это, конечно, «Старое зеркало» Сергея Герасимова. Как хорошо, что галлюцинация порой способна обернуться и таким лирическим сюжетом, где взрослый, поживший человек всматривается в зеркало времени и видит там себя прежним — мальчишкой в туго завязанной ушанке в зимнем сиянии солнца. Мне эта вещь представляется живописной метафорой знаменитого фильма Андрея Тарковского «Зеркало», когда мир открывался детским глазам совсем, совсем иным. Может, этому помогает и стиль автора — кинематографически чёткий и ясный, с гиперреальной прорисовкой деталей. Такие приёмы характерны, кстати, для мастеров метафизического и сюрреалистического искусства. Можно сказать, в такой же классической манере сюрреализма написана и картина Александра Селиванова «Кирпичики», рождающая массу философских и исторических ассоциаций.
Чем и примечательно галлюциногенное творчество приморских художников, что их видения, доходящие до абсурда и бреда, становятся результатом чистого вдохновения и художественной интуиции, увлекательной интеллектуальной игрой, способной превратиться и в поэтическую сказку, и в завораживающий кошмар. Иному путешественнику в запредельное потребовалась бы пара тарелок окрошки с мухоморами, а вот Юрий Аксёнов обходится русским менталитетом и личным воображением. Его картины вполне можно было бы отнести к сюрреализму как таковому, с его тягой к тёмным инстинктам подсознания, фантастикой и сгущённым эротизмом, если бы не русская чертовщина, которая то и дело показывает свои рожки в его живописи. А уж его графика из серии «Русский Маркиз де Сад», которая иллюстрирует роман «120 дней Содома», вполне может служить предупреждающим, даже морализаторским изображением христианского ада — каких там 120 дней, такого сексуального кошмара не выдержать и сутки.
Вообще, эротические галлюцинации, наряду с религиозными, — это сакральная традиция, о чём вам расскажет любой компетентный психоаналитик или историк культуры, если уж нет собственного опыта, что едва ли. И на выставке есть эротические произведения совсем иного эмоционального и эстетического содержания. Например, полотно Олега Подскочина «Ситец» представляется просто пульсирующей галлюцинацией достоевщины, где оранжевый ситец едва-едва прикрывает накалённую толпу русских персонажей, готовую сорваться то ли в оргию, то ли в безобразный скандал, то ли в очередную революцию. И под всем этим зыбким покровом, как и всегда у Достоевского, тлеет безумный огонёк эротизма, который в любой момент способен обернуться религиозным экстазом.
Вообще, эротические галлюцинации очень переливчаты, они мгновенно меняют облик, как взмах крыльев бабочки меняет их рисунок. Так дымчатая, нежно-сиреневая работа Евгения Макеева «Махаон», мерцающая пыльцой вечерних мечтаний, соседствует с произведениями Александра Киряхно и Лили Зинатулиной, изобретательными и изысканными в своем графическом выражении, но весьма далёкими от сколько-нибудь привычных эротических сюжетов. Ирреальные образы этих художников, не только привлекают, но и тревожат, они появляются как раз из той сферы человеческих переживаний, где чувственность неотделима от поэзии, а радостный абсурд соседствует с холодным аналитическим любопытством — а если заглянуть ещё и сюда…
И всё-таки в конце нашего отечественного галлюциногенного туннеля всегда светит сказка и народный юмор, сильно замешанный на анекдоте, переходящем в абсурд. Замечательна в этом смысле сумасшедшая алая картина Владимира Погребняка «Трах-ба-бах!», где Анка-пулемётчица строчит прямиком в жертву мужского пола. Проще и ярче анекдота и быть не может, хотя некоторая двусмысленность остаётся: что это — женская мечта или мужской ужас?.. А холст Маши Холмогоровой «Россия — родина слонов» вполне может служить визитной карточкой русских галлюцинаций вообще и этой выставки в частности. Ну откуда ещё могли прийти эти безумно радостные розовые слоны, разгуливающие в среднерусском березняке? Только из народной души и народного же представления о подлинном состоянии мира, о том, каким это мир должен быть по справедливости.
По справедливости, какая царит в волшебных сказках, прибрежный дядька из картины Анны Щёголевой «Добыча» имеет и возможность и право изловить русалку и отнести к себе в избу — кто знает, а вдруг все сложится, и не такое встречалось. Из этих же сказочных морей, где обитают персонажи картины Андрея Обманца «Песня водолаза о подводном мире», явно приплыла на приморский берег и фантастическая рыба Ильи Бутусова, заслоняющая собой весь горизонт. По законам сказки, любовь и преданность способны наконец-то превратить супругов в свободных птиц, чтобы они сидели себе в ветвях волшебного дерева как материализовавшаяся райская галлюцинация, что и случилось в картине Лидии Козьминой «Феоген и Голиндуха». По справедливости, и над когда-то русской рекой Сунгари, что протекала через Харбин, до сих пор парят наши родные ангелы, как это происходит на холсте Сергея Дробнохода. По народным понятиям, и южноамериканская птица тукан с гигантским красным клювом, способная стать тотемом русского населения, непременно должна обитать где-нибудь в окрестностях приморской деревни Анисимовка, где часто работает на пленэре Виктор Убираев. Хотя, конечно, настоящим тотемом выставки стала деревянная скульптура Олега Батухтина — вполне невменяемая, но реальная как ничто иное.
Твёрдое народное убеждение, что в России возможно всё, подтверждают и работы Владимира Старовойтова, где он представляет зрителям Русскую Гулливершу и Татуированного младенца, которых просто невозможно придумать, а можно только увидеть, хотя бы во сне, как и произошло в этом случае с художником. Младенец, явленный миру в оранжевом буддийском свете и отмеченный странными знаками, действительно наводит на мысль о некоем астральном божестве, спустившемся в Россию, чтобы выдернуть её, наконец-то, из объятий сансары, прервать отечественную карму и забрать в нирвану. На это, собственно, и намекает Гребенщиков своей песенке «Инцидент в Настасьино»:
Он весь блещет, как Жар-птица, из ноздрей клубится пар,
То ли Атман, то ли Брахман, то ли полный Аватар.
Он сказал: «У нас в нирване все чутки к твоей судьбе,
Чтоб ты больше не страдала, я женюся на тебе».
Кстати говоря, среди русских галлюцинации в разные времена тоже возникает своя мода на цвет — то белый, то красный, то чёрный, сегодня, похоже, это оранжевый. А может, на творчество приморских художников влияет близость буддийского Востока… Но, с другой стороны, помните, ещё в советские времена вся страна — и дети, и взрослые — пела галлюциногенную радостную песенку «Оранжевое настроение»… Там ещё есть такие строчки: «Тут явился к нам домой / очень взрослый дядя, / покачал он головой, / на рисунок глядя. / И сказал мне: Ерунда, / не бывает никогда —
Оранжевое небо, оранжевое море,
оранжевая зелень, оранжевый верблюд,
оранжевые мамы оранжевым ребятам
оранжевые песни оранжево поют…
Александр Лобычев
Арт-директор галереи «PORTMAY»
Галерея «PORTMAY»
Адрес: 690091, г. Владивосток, ул. Алеутская, 23А
Телефон: +7 (423) 230-2493, 230-2494
URL: www.portmay.ru
График работы: без выходных с 10 до 19, вход бесплатный
Mimi Ferzt Gallery, США, Нью-Йорк, март 2012
Так совпало, что накануне встречи с Ольгой Ненаживиной в галерее Mimi Ferzt в Сохо я прогуливался по дивному японскому саду Мориками во флоридском раю под названием Бока-Ратон. Там завораживают природные ассамбляжи, называемые «садами камней», мостики, карликовые деревья, огромные золотые и чёрные рыбины в пруду и прочие японские чудеса. И выставка новых работ Ольги в Нью-Йорке тоже стала живым мостиком в японскую духовность и декоративность. Полтора года назад, на выставке в той же Mimi Ferzt Gallery, я открыл для себя этого уникального художника — Ольгу Ненаживину. И поразился глубине восприятия чужой культуры, которую Ольга приняла как свою, досконально изучила и благодарно растворилась в ней. Редкий случай полной этнокультурной реинкарнации. Я знаю ещё только одного художника, Валентину Баттлер, которая с той же самозабвенностью растворилась в культуре Китая и стала фактически китайским художником.
Ольга Ненаживина, уроженка Саратова, переехала в Нью-Йорк из Владивостока, где она жила долгие годы и где живет её отец, скульптор Валерий Ненаживин, автор первого памятника Осипу Мандельштаму. При первой встрече она мне рассказала, как ребёнком, в компании друзей, собирала на океанском берегу японский мусор, восхищаясь яркими упаковками и красочным дизайном. Рисует она с четырёх лет. Работает тушью и акрилом, в первом случае её композиции преимущественно монохромны, во втором — многокрасочны.
На выставке полтора года назад особо запомнился её автопортрет. В высокой причёске поместилась лодка с шестью японцами. Сейчас, на новой выставке, есть другой портрет, под названием «Исследуя молчание», — тоже женщины, в вычурной причёске которой на этот раз угнездилась лодка с четырьмя гребцами. Людей в причёске меньше, а декоративности, переходящей в абстракцию, больше. Вообще, замечаю, что в её творчестве, помимо изысканной эстетизации в духе японского канона, появилась какая-то повышенная драматичность, подробная сюжетность. Почему?
«Год был сложный, — говорит Ольга. — Если раньше многое шло от головы, то сейчас больше от чувств, эмоций. От этого и больше работ в цвете, а раньше их было всего две-три».
Я вовсе не настаиваю на том, что работы Ненаживиной стопроцентно аутентичны японской традиции. Конечно, нет. Она создаёт свой мир по мотивам японского искусства. Этот мир красив, сюрреалистичен, полон грации и загадок. Он требует сосредоточенного внимания, а лучше — медитации. Как в «садах камней» в Киото и Мориками, где по мере погружения в созерцание открываются новые пласты смыслов и красоты. Кстати, работа «Отражение» очень тонко передаёт любование природой, окультуренной человеком. Японка созерцает воду, в которой плещется золотая рыбка. Благоухают цветы. А в отдалении — изящный мостик, и горы, полускрытые туманом.
«У каждого художника накапливается багаж образов и предметов, — размышляет Ольга. — По ним можно узнавать художника. У кого-то это ложки и вилки, у кого-то лошади, у меня это рыбы и сопки. Меня интересует сущность мира, которая охраняет всех нас, живущих и плывущих. Надо остановиться, отстраниться от суеты. Всё равно будет так, как предписано судьбой».
Часть работ Ненаживиной, представленных в Mimi Ferzt, довольно далеко отплыла от японской традиции в сторону европейской декоративности, схожей с комедией дель арте. В каких-то вещах чувствуется влияние иранской миниатюры. Но когда я поделился возникшими ассоциациями с художником, она призналась, что не различает, что в её вещах японское, а что нет.
«Всё это на бессознательном, каком-то генном уровне рождается, — говорит она. — Я забываюсь, а рука сама выводит эти линии и образы».
Центр экспозиции — цикл из четырёх больших работ, которые художник условно называет «Временами года» — в приложении к человеческому существованию. Ведь есть весна жизни человека, есть лето, осень и зима. Конечно, всё достаточно условно. Ольге Ненаживиной это видится так. Но не исключены и, конечно, не возбраняются иные прочтения.
Олег Сулькин
