Глава третья. Следствие (продолжение)
Подполковник Котов — спокойный, сытый, безличный блондин, ничуть не злой и ничуть не добрый, вообще никакой, сидел за столом и, зевая, в первый раз просматривал папку моего дела. Минут пятнадцать он ещё и при мне молча знакомился с ней (так как допрос этот был совершенно неизбежен и тоже регистрировался, то не имело смысла просматривать папку в другое, не регистрируемое время, да ещё сколько-то часов держать подробности дела в памяти). Я думаю, он ничего там связно и не видел. Потом поднял на стену безразличные глаза и лениво спросил, что я имею добавить к своим показаниям.
Он должен был бы спросить: какие у меня есть претензии к ходу следствия? не было ли попирания моей воли и нарушений законности? Но так давно уже не спрашивали прокуроры. А если бы и спросили? Весь этот тысячекомнатный дом министерства и пять тысяч его следственных корпусов, вагонов, пещер и землянок, разбросанных по всему Союзу, только и жили нарушением законности, и не нам с ним было бы повернуть. Да и все сколько-нибудь высокие прокуроры занимали свои посты с согласия той самой госбезопасности, которую… должны были контролировать.
Его вялость, и миролюбие, и усталость от этих бесконечных глупых дел как-то передались и мне. И я не поднял с ним вопросов истины. Я попросил только исправления одной нелепости: мы обвинялись по делу двое, но следовали нас порознь (меня в Москве, друга моего — на фронте), таким образом я шёл по делу один, обвинялся же по 11-му пункту, то есть, как группа. Я рассудительно попросил его снять этот добавок 11-го пункта.
Он ещё полистал дело минут пять, явно не нашёл там нашей организации, а всё равно вздохнул, развёл руками и сказал:
— Что ж? Один человек — человек, а два человека — люди.
И нажал кнопку, чтоб меня взяли.
Вскоре, поздним вечером, позднего мая, в тот же прокурорский кабинет с фигурными бронзовыми часами на мраморной плите камина меня вызвал мой следователь на «двести шестую» — так, по статье УПК, называлась процедура просмотра дела самим подследственным и его последние подписи. Нимало не сомневаясь, что подпись мою получит, следователь уже сидел и строчил обвинительное заключение. Я распахнул крышку толстой папки и уже на крышке изнутри в типографическом тексте прочёл потрясающую вещь: что в ходе следствия я, оказывается, имел право приносить письменные жалобы на неправильное ведение следствия — и следователь обязан был эти жалобы хронологически подшивать в дело! В ходе следствия! Но не по окончании его…
Увы, о праве таком не знал ни один из тысяч арестантов, с которыми я позже сидел.
Я перелистывал дальше. Я видел фотокопии своих писем и совершенно извращённое истолкование их смысла неизвестными комментаторами (вроде капитана Либина). И видел гиперболизированную ложь, в которую капитан Езепов облёк мои осторожные показания.
— Я не согласен. Вы вели следствие не правильно, — не очень решительно сказал я.
— Ну что ж, давай всё сначала! — зловеще сжал он губы. — Закатаем тебя в такое место, где полицаев содержим.
И даже как бы протянул отобрать у меня том «дела». (Я его тут же пальцем придержал)
Светило золотистое закатное солнце где-то за окнами пятого этажа Лубянки. Где-то был май. Окна кабинета, как все наружные окна министерства, были глухо притворены, даже не расклеены с зимы — чтобы парное дыхание и цветение не прорывались в потаённые эти комнаты. Бронзовые часы на камине, с которых ушёл последний луч, тихо отзвенели.
Сначала?.. Кажется легче было умереть, чем начинать всё сначала. Впереди всё-таки обещалась какая-то жизнь. (Знал бы я — какая!..) И потом — это место, где полицаев содержат. И вообще не надо его сердить, от этого зависит, в каких тонах он напишет обвинительное заключение…
И я подписал. Подписал вместе с 11-м пунктом (уж «Резолюция» на него тянула). Я не знал тогда его веса, мне говорили только, что срока он не добавляет. Из-за 11-го пункта я попал в каторжный лагерь. Из-за 11-го же пункта я после «освобождения» был безо всякого приговора сослан навечно.
И может — лучше без того и другого не написать бы мне этой книги…
С 18 июля по 3 августа в галерее «Арка» пройдет персональная выставка Валерия Шапранова «№ 270», на которой будет представлено около 20 работ из серий «Лабиринты», «Безграничное число» и «Римляне».
Валерий Шапранов известен как художник-абстракционист. Для него форма и цвет не нуждаются в предметной мотивировке. Композиции он строит как взаимодействие обобщенных образов, чувств, эмоций. Порой художник использует напряженные красочные контрасты, временами обращается к спокойной палитре, визуализируя лирическое настроение, поэзию живописи. Авангарду первой волны было свойственен радикализм и стремление изменить общество, Валерий Шапранов же от познания мира обращается к теме необходимости самопознания. Он ищет язык изобразительного искусства, который был бы понятен зрителю, вызывал желание вступить в диалог с картиной, окунуться в эмоциональные переживания, услышать внутренний голос, успокоить или, наоборот, «расшевелить» душевные искания. Художник вводит в свои образы материю жизни, «хаотическую» ритмику современного города, природу, наделенную мощной созидательно-разрушительной силой, скрепляя их с прошлым через исторический диалог культур.
В то же время художник не отказывается полностью от фигуративной живописи, стремясь к стиранию границ между «традиционными» видами искусства и их взаимопроникновению.
В истории европейского искусства «авангард», вопреки своей природе, уже давно стал эстетической традицией — одной из. В России же многие идеи абстрактной живописи переживают второе рождение. Поиск новых, необычных по содержанию средств выражения и форм произведений, взаимоотношения художника с действительностью оживляют современные авангардистские тенденции, привнося ощущение реального времени.
Галерея «Арка»
Адрес: 690091, г. Владивосток, ул. Светланская, 5
Телефон: +7 (423) 241-0526, факс: +7 (423) 232-0663
URL: www.arkagallery.ru, www.artnet.com/arka.html
График работы: вторник — суббота с 11 до 18, вход бесплатный
Глава третья. Следствие (продолжение)
Государственная система сама себя наказывала за недоверчивость и негибкость. Отборным кадрам — и тем не доверяла: наверно, и их самих наставляла отмечаться при приходе на службу и при уходе, а уж заключённых, вызываемых на следствие, — обязательно, для контроля. Что оставалось делать следователям, чтоб обеспечить бухгалтерские начисления? Вызвать кого-нибудь из своих подследственных, посадить в угол, задать какой-нибудь пугающий вопрос, — самим же забыть о нём, долго читать газету, писать конспект к политучёбе, частные письма, ходить в гости друг к другу (вместо себя сажая полканами выводных). Мирно калякая на диване со своим пришедшим другом, следователь иногда опоминался, грозно взглядывал на подследственного и говорил:
— Вот гад! Вот он, гад редкий! Ну ничего, девять грамм для него не жалко!
Мой следователь ещё широко использовал телефон. Так, он звонил себе домой и говорил жене, сверкая в мою сторону глазами, что сегодня всю ночь будет допрашивать, так чтобы не ждала его раньше утра (моё сердце падало: значить меня всю ночь!). Но тут же набирал номер своей любовницы и в мурлычащих тонах договаривался приехать сейчас на ночь к ней (ну, поспим! — отлегало от моего сердца).
Так беспорочную систему смягчали только пороки исполнителей.
Иные, более любознательные следователи, любили использовать такие «пустые» допросы для расширения своего жизненного опыта: они расспрашивали подследственного о фронте (о тех самых немецких танках, под которые им было всё недосуг лечь); об обычаях европейских и заморских стран, где тот бывал; о тамошних магазинах и товарах; особенно же — о порядках в иностранных бардаках и о разных случаях с бабами.
По процессуальному кодексу считается, что за правильным ходом каждого следствия неусыпно наблюдает прокурор. Но никто в наше время в глаза не видел его до так называемого «допроса у прокурора», означавшего, что следствие подошло к самому концу. Свели на такой допрос и меня.
Владивосток утоляет книжную жажду! В приморской столице вновь открывается книжный магазин Тихоокеанского издательства «Рубеж» и Владивостокского PEN-клуба — Книжный клуб «Невельской».
В центре Владивостока вновь откроется книжный магазин издательства «Рубеж». Его новый адрес — ул. Фокина, 10а (вход в арку за магазином «Алеутский»). Презентация магазина запланирована на сентябрь.
В Книжном клубе «Невельской» можно будет приобрести не только собственные издания «Рубежа», но и книги больших и малых московских и питерских издательств, которые последние двадцать лет купить во Владивостоке было невозможно.
Рассказывает руководитель издательства «Рубеж» Александр Колесов:
— Во Владивостоке налицо книжный дефицит, который испытывают многие любители книги. Я знаю об этом потому, что сам в первую очередь являюсь не издателем, а читателем. Если в советские времена существовала сеть приморского книготорга, то потом её не стало. Да, книжные магазины есть, но какими книгами они торгуют и как они это делают — многих не устраивает.
В Книжном клубе «Невельской» мы будем продавать не только наши книги, но также хорошие книги лучших московских и питерских издательств, которых в нашем городе просто нет.
Отдельные полки отведём детским книгам — насколько могу судить, основной поток детских книг, издающихся в Москве и Петербурге, тоже почему-то не доходит до Владивостока. Планируем продавать электронные книги, привозить книги на заказ. Подбор будет штучным. У нас не будет глянца, а будет большой массив хороших книг — и художественных, и нехудожественных — о существовании которых широкий владивостокский читатель, быть может, даже не подозревал.
Нам бы хотелось, чтобы наш Книжный клуб «Невельской» был местом с особой теплой атмосферой, куда можно было бы прийти поговорить, выпить кофе, полистать свежие литературные журналы… Таких мест в городе вообще мало, но Владивостоку они очень нужны и очень к лицу. Мы планируем проводить на этой площадке презентации новых книг и встречи с нашими авторами, а также с нашими гостями — столичными писателями.
Если дела пойдут хорошо, в перспективе во Владивостоке может быть открыта ещё одна точка. Также в планах — проведение книжного фестиваля, необходимого не только Владивостоку, но и всему Дальневосточному региону. Наконец, сейчас мы работаем над проектом, который я назвал Pacific Book Club — Тихоокеанский книжный клуб. В ближайшее время мы откроем портал, на котором можно будет на разных языках общаться на литературные, исторические, гуманитарные темы. По моему замыслу, этот клуб должен существовать не только виртуально, но и «в реале» — в какой-то точке Владивостока в виде этакого «книжного хаба». С его помощью любой человек из Владивостока, России, мира сможет отыскать, обменять, купить любую книгу, изданную в любой точке планеты. За границей подобные схемы работают как часы.
Владивосток великолепно подходит для того, чтобы стать таким книжно-культурно-интеллектуальным узлом — и по своему расположению, и по роли, которую он если и не играет, то, уверен, будет играть уже в ближайшее время.
Тихоокеанское издательство «РУБЕЖ»
Музейно-выставочный центр Музея имени В.К. Арсеньева
г. Владивосток, ул. Петра Великого, 6
Накануне Дня города открылась выставка, посвященная Дню рождения Владивостока — «Город глазами ребенка»! Организатором выставки выступила радиостанция Радио Дача.
Юные художники изобразили Владивосток таким, как они его видят — ярким, солнечным, позитивным и немного сказочным. На красочных рисунках изображены известные и узнаваемые места краевой столицы — центральная площадь, фуникулер, Набережная, Покровский парк, и, конечно же, главная гордость города — мосты. Ребята пришли на церемонию открытия со своими родными и близкими.
Церемония награждения состоится в день закрытия выставки, 14 июля. Призы и дипломы участников выставки получат все маленькие художники. Лучшие рисунки будут представлены в осенней рекламной кампании Радио Дача.
Приморский государственный объединенный музей имени В.К. Арсеньева
Адрес: 690091, г. Владивосток, ул. Светланская, 20
Телефон: +7 (423) 241-3896, 241-4089
URL: www.arseniev.org
Глава третья. Следствие (продолжение)
Чтобы провести прямую, достаточно отметить всего лишь две точки.
В 1920 году, как вспоминает Эренбург, ЧК поставила перед ним вопрос так: «Докажите вы, что вы — не агент Врангеля».
А в 1950 один из видных полковников МГБ Фома Фомич Железов объявил заключённым так: «Мы ему (арестованному) и не будем трудится доказывать его вину. Пусть он нам докажет, что не имел враждебных намерений.»
И на эту людоедски-незамысловатую прямую укладываются в промежутки бессчётные воспоминания миллионов.
Какое ускорение и упрощение следствия, не известные предыдущему человечеству! Органы вообще освободили себя от труда искать доказательства! Пойманный кролик, трясущийся и бледный, не имеющий права никому написать, никому позвонить по телефону, ничего принести с воли, лишённый сна, еды, бумаги, карандаша и даже пуговиц, посаженный на голую табуретку в углу кабинета, должен сам изыскать и разложить перед бездельником-следователем доказательства, что не имел враждебных намерений! И если он не изыскивал их (а откуда ж он мог их добыть?), то тем самым и приносил следователю приблизительные доказательства своей виновности.
Я знал случай, когда один старик, побывавший в немецком плену, всё же сумел, сидя на этой голой табуретке и разводя голыми пальцами доказать своему монстру-следователю, что не изменил родине и даже не имел такого намерения! Скандальный случай! Что ж, его освободили? Как бы не так! — он всё рассказывал мне в Бутырках, не на Тверском бульваре. К основному следователю тогда присоединился второй, они провели со стариком тихий вечер воспоминаний, затем вдвоём подписали свидетельские показания, что в этот вечер голодный, засыпающий старик вёл среди них антисоветскую агитацию! Спроста было говорено, да не спроста было слышно! Старика передали третьему следователю. Тот снял с него неосновательные обвинения в измене родине, но аккуратно оформил ему туже десятку за антисоветскую агитацию на следствии.
Перестав быть поисками истины, следствие стало для самих следователей в трудных случаях — отбыванием палаческой обязанности, в лёгких — простым проведением времени, основанием для получения зарплаты.
А лёгкие случаи были всегда — даже в пресловутом 1937 году. например Бородко обвинялся в том, что за 16 лет до этого ездил к своим родителям в Польшу и тогда не брал заграничного паспорта (а папаша с мамашей жили в десяти верстах от него, но дипломаты подписали ту Белоруссию отдать Польше, люди же в 1921 не привыкли и по-старому ещё ездили). Следствие заняло полчаса: Ездил? — Ездил. — Как? — Да на лошади. — Получи 10 лет КРД! (КонтрРеволюционная Деятельность).
Но такая быстрота отдаёт стахановским движением, которое не нашло последователей среди голубых фуражек. По процессуальному кодексу полагалось на всякое следствие два месяца, а при затруднениях в нём разрешалось просить у прокуроров продление несколько раз ещё по месяцу (и прокуроры, конечно, не отказывали). Так глупо было бы переводить своё здоровье, не воспользоваться этими оттяжками и, по-заводскому говоря, вздувать свои собственные нормы. Потрудившись горлом и кулаком в первую ударную неделю всякого следствия, порасходовав свою волю и характер (по Вышинскому), следователи заинтересованный были дальше каждое дело растягивать, чтобы побольше было дел старых, спокойных, и поменьше новых. Просто неприлично считалось закончить политическое следствие в два месяца.
Глава третья. Следствие (продолжение)
Эти дневники больше всего и давили на меня на следствии. И чтобы только следователь не взялся попотеть над ними и не вырвал бы оттуда жилу свободного фронтового племени — я, сколько надо было, раскаивался и, сколько надо было, прозревал от своих политических заблуждений. Я изнемогал от этого хождения по лезвию — пока не увидел, что никого не ведут ко мне на очную ставку; пока не повеяло явными признаками окончания следствия; пока на четвёртом месяце все блокноты моих военных дневников не зашвырнуты были в адский зев лубянской печи, не брызнули там красной лузгой ещё одного погибшего на Руси романа и чёрными бабочками копоти не взлетели из самой верхней трубы.
Под этой трубой мы гуляли — в бетонной коробке, на крыше Большой Лубянки, на уровне шестого этажа. Стены ещё и над шестым этажом возвышались на три человеческих роста. Ушами мы слышали Москву — перекличку автомобильных серен. А видели — только эту трубу, часового на вышке на седьмом этаже да тот несчастливый клочок Божьего неба, которому досталось простираться над Лубянкой.
О, эта сажа! Она всё падала и падала в тот первый послевоенный май. Её так много было нашу каждую прогулку, что мы придумали между собой, будто Лубянка жжёт свои архивы за тридевять лет. Мой погибший дневник был только минутной струйкой той сажи. И я вспоминал морозное солнечное утро в марте, когда я как-то сидел у следователя. Он задавал свои обычные грубые вопросы; записывал, искажая мои слова. Играло солнце в таящих морозных узорах просторного окна, через которое меня иногда очень подмывало выпрыгнуть — чтоб хоть смертью своей сверкнуть по Москве, размозжиться с пятого этажа о мостовую, как в моём детстве мой неизвестный предшественник выпрыгнул в Ростове-на-Дону (из «Тридцать третьего»). В протайках окна виднелись московские крыши, крыши — и над ними весёлые дымки. Но я смотрел не туда, а на курган рукописей, загрудившей всю середину полупустого тридцатиметрового кабинета, только что вываленный, ещё не разобранный. В тетрадях, в папках, в самоделковых переплётах, скреплёнными и нескреплёнными пачками и просто отдельными листами — над могильным курганом погрбённого человеческого духа лежали рукописи, и курган этот конической своей высотой был выше следовательского письменного стола, едва что не заслоняя от меня самого следователя. И братская жалость разнимала меня к труду того безвестного человека, которого арестовали минувшей ночью, а плоды обыска вытряхнули к утру на паркетный пол пыточного кабинета к ногам четырёхметрового Сталина. Я седел и гадал: чью незаурядную жизнь в эту ночь привезли на истязание, на растерзание и на сожжение потом?
О, сколько же гинуло в этом здании замыслов и трудов! — целая погибшая культура. О, сажа, сажа из лубянских труб!! Всего обидней, что потомки сочтут наше поколение глупей, бездарней, бессловеснее, чем оно было!..
Музей имени В.К. Арсеньева
г. Владивосток, ул. Светланская, 20
Книжная лавка в главном здании Музея Арсеньева пополнилась новыми редкими изданиями, посвященными истории и жизни нашего Края.
Среди новинок особенно хочется выделить:
О.Б. Стратиевский — «Остров Русский» (изд-во Дальнаука ДВО РАН)
Олег Борисович Стратиевский — известный Владивостокский краевед, отставной офицер в чине майора, служивший в бывшем гарнизонном доме на мыс. Поспелова, старший научный сотрудник Музея Тихоокеанского Флота, работая с архивами, людьми, литературой, несколько десятков лет собирал информацию об острове Русском. В своей уникальной книге он собрал буквально все — она рассказывает о различных этапах жизни острова — начинается она справкой по геологической истории местности и материалами его о природе, повествует об истории — от заселения острова древним человеком, зарождения на нем государственности до открытия его Европейскими исследователями. Особое внимание уделено периоду, связанному с русским этапом освоения острова, начавшимся во второй половине XIX столетия. Книга повествует об основании и развитии уникальной морской крепости, становлении укрепленного района, истории воинских частей. В книге частично присутствуют тексты, которые уже публиковались в других изданиях ранее — например, посвященные Форту, однако большую часть книги занимают материалы, публикуемые впервые. Представлено много информации, связанной с Гражданской Войной, с пребыванием на острове интервентов, о воинских частях, находившихся на его территории еще в советское время.
Издание снабжено подробнейшей картой, на которой отмечена дорожная сеть, и основные достопримечательности острова.
Знали ли Вы, например, о том, что островов Русских на мировой карте — три штуки, причем, один из них даже не принадлежит России? Две из четырех башен линкора Полтава — установлены у нас, на нашем Острове, однако две других, хотя должны были быть поставлены там же, под них уже были вырыты котлованы, но помешала Великая Отечественная Война — и установили их на другом Русском о-ве, находящемся на территории Финляндии.
Книга подлежит ограниченной продаже — ее можно найти только в двух местах в нашем городе, в т.ч. и у нас, в книжной лавке Музея Ареньева.
О.Г. Обертас — «Решетки Владивостока» (изд-во ВГУЭС)
В книге представлены материалы обмеров и чертежей (на базе фотофиксации) кованых решеток города Владивостока. Застраиваемый в конце XIX — начале XX вв. город демонстрирует интересный материал кованого орнамента периода модерна. Приводятся чертежи, как наружного, так и внутреннего металлического декора зданий.
Для дизайнеров, архитекторов, художников, декораторов, студентов архитектурно-художественных специальностей и широкого круга читателей.
«Антарктика за кормой… О китобоях-дальневосточниках»
Автор-составитель Виктор Павлович Щербатюк — капитан дальнего плавания, завершивший свой морской путь на легендарной китобойной базе «Советская Россия», а ныне доцент кафедры управления судном в Дальневосточном государственном рыбохозяйственном университете. В книге собраны воспоминания тех, кто жизнью своей был связан с китобойным промыслом.
Сборник, в который вошли материалы о китобойном промысле и людях мужественной морской профессии — китобоях; включены отрывки из опубликованной ранее книги «Звезда рыбака», очерки газет «Рыбак Приморья», «Дальневосточный китобой» и воспоминания участников китобойных рейсов, а также архивные материалы и фотографии.
Книга содержит интересные и разнообразные сведения об уникальных морских гигантах — их видах, особенностях, повадках; о зарождении и эволюции китобойного промысла в различных странах и его организации с целью сохранения на Земле чуть было не загубленного беспощадной человеческой силой редкостного животного — кита.
Эта рассказы очевидцев о промышленном китобойном промысле, о людях, отважных и мужественных китобоях — капитанах, гарпунерах, матросах, механиках различных уровней, — которые отдали любимой профессии почти всю жизнь. О мужчинах и женщинах, сильных и умелых, связавших судьбу с Морем, с трудностями и романтикой. Многие из китобоев получили за свой труд награды Родины, даже звания Героя Социалистического Труда.
К книге приложен диск ОТВ «Приморье With Love», Китобои (Автор Сергей Корнилов)
Приморский государственный объединенный музей имени В.К. Арсеньева
Адрес: 690091, г. Владивосток, ул. Светланская, 20
Телефон: +7 (423) 241-3896, 241-4089
URL: www.arseniev.org
Посвящается Дальневосточному морскому биосферному государственному природному заповеднику ДВО РАН
Выставка фотографий, живописи, графики и видео объединила ученых, художников и фотографов Приморья. Цель этого проекта — привлечь внимание общественности к судьбе уникальнейших ландшафтов и морских экосистем юга Дальнего Востока, пока еще находящихся под защитой заповедника.
«Почему сейчас такая агрессия со стороны природы, почему в несколько раз увеличились катаклизмы? Потому что мы посылаем эту агрессию в воду, она получает эту программу и отвечает защитой на уничтожение тех, кто является агрессором. А мы являемся агрессорами природы. Мы не хотим жить в гармонии с ней, не воспитаны в этом. Это нужно делать сейчас, или будет поздно…» — говорил известный приморский художник Виктор Федоров, посвятивший многие годы творчества морскому заповеднику, он же — один из идейных вдохновителей его создания.
Находящийся в относительной близости к цивилизации, морской заповедник с его кристальной акваторией, богатейшим биоразнообразием и запоминающимся на всю жизнь ландшафтом является настоящей жемчужиной среди мировых заповедников и одновременно визитной карточкой юга Дальнего Востока.
Созданный 35 лет назад и получивший международный статус биосферного в 2003 году, Дальневосточный морской государственный заповедник является домом для более чем 5000 биологических видов — от простейших морских организмов до крупных млекопитающих. Перед заповедником стоит стратегическая задача комплексного сохранения природных ресурсов российской части Японского моря. Вместе с тем заповедник находится под угрозой нарушения его целостности и, как никогда, нуждается во внимании общественности, власти и всех неравнодушных людей.
Именно поэтому творческий коллектив авторов, многие из которых стояли у истоков заповедника, работали в нем не один десяток лет и знают его изнутри, сейчас обращается к публике через свое художественное видение. На фотографиях и картинах представлены разные сюжеты: вдохновенные, как летнее море, и таинственные, как глубины океана; любопытные, как глаза тюленя, и трепетные, как падающая в волну чайка; бессмысленные, как ковш экскаватора, и жестокие, как человеческое равнодушие к окружающей среде и будущим поколениям дальневосточников.
Все творческие работы объединены общей задачей — стать голосом безмолвной природы, неспособной обратиться к людям напрямую.
Фотографии: Игорь Катин, Александр Ратников, Владимир Серебрянский, Марина Склярова, Андрей Шпатак, Александр Омельяненко, Андрей Гущин, Анна Гульбина, Елена Чубарь, Евгений Дедученко, Олег Пятин, Валерий Блаздыня, Андрей Алатырцев и Ольга Дедученко, которой и принадлежит идея создания выставки. Живопись и графика: Виктора Фёдорова и Андрея Камалова.
На выставке также будут демонстрироваться уникальные документальные фильмы, посвященные морскому заповеднику и его истории, а также видео о подводном мире студии «ДНК» (Геннадий Шаликов, Александр Ратников).
Среди тех, кто поддержал проект «Заповедное море», — сеть автосервисов «Мистер Ойл», являющаяся одним из лидеров в области технического обслуживания автомобилей в Приморье, а также сторонником принципа экологичности и гармонизации интересов бизнеса, природы и общества.
Кураторы выставки
Е. Чубарь (ДВГМ), М. Склярова, А. Городний
ХМ УНМ ДВФУ Артэтаж — музей современного искусства
Адрес: 690950, г. Владивосток, ул. Аксаковская, 12
Телефон: +7 (423) 260-8902
График работы: понедельник — пятница с 10 до 18, суббота — воскресенье с 11 до 17, вход бесплатный
Глава третья. Следствие (продолжение)
Содержание одних наших писем давало по тому времени полновесный материал для осуждения нас обоих; от момента, как они стали ложиться на стол оперативников цензуры, наша с Виткевичем судьба была решена, и нам только давали довоёвывать, допринести пользу. Но беспощадней: уже год каждый из нас носил по экземпляру неразлучно при себе в полевой сумке, чтобы сохранилась при всех обстоятельствах, если один выживет, — «Резолюцию №1», составленную нами при одной из фронтовых встреч. «Резолюция» это была — энергичная сжатая критика всей системы обмана и угнетения в нашей стране, затем, как прилично в политической программе, набрасывала, чем государственную жизнь исправить, и кончалась фразой: «Выполнение всех этих задач не возможно без организации». Даже безо всякой следовательской натяжки это был документ, зарождающий новую партию. А к тому прилегали и фразы переписки — как после победы мы будем вести «войну после войны». Следователю моему не нужно было по этому изобретать для меня, а только старался он накинуть удавку на всех, кому ещё когда-нибудь писал я или кто когда-нибудь писал мне, и нет ли у нашей молодёжной группы какого-ниюудь старшего направителя. Своим сверстникам и сверстникам я дерзко и почти с бравадой выражал в письмах крамольные мысли — а друзья почему-то продолжали со мной переписываться! И даже в их встречных письмах встречались какие-то подозрительные выражения [Ещё одного школьного нашего друга, К. Симонянца, едва не подгребли тогда к нам. Какое облегчение было мне узнать, что он остался на свободе! Но вот через 22 года он мне пишет: «Из твоих опубликованных сочинений следует, что ты оцениваешь жизнь односторонне… объективно ты становишься знаменем фашиствующей реакции на Западе, например в ФРГ и США… Ленин, которого я уверен, ты по-прежнему почитаешь и любишь, да и старики Маркс и Энгельс осудили бы тебя самым суровым образом. Подумай над этим!» Я и думаю: ах, жаль, что тебя тогда не посадили! Сколько ты потерял!..]. И теперь Езепов подобно Порфирию Петровичу требовал от меня всё это связно объяснить: если мы так выражались в подцензурных письмах, то что же мы могли говорить с глазу на глаз? Не мог же я его уверить, что вся резкость высказываний приходилась только на переписку. И вот помутнённым мозгом я должен был сплести теперь что-то очень правдоподобное о наших встречах с друзьями (встречи упоминались в письмах), чтоб они приходились в цвет с письмами, чтобы были на самой грани политики — и всё-таки не уголовный кодекс. И ещё чтоб эти объяснения как одно дыхание вышли из моего горла и убедили бы матёрого следователя в моей простоте, прибеднённости, открытости до конца. Чтобы — самое главное — мой ленивый следователь не склонился бы разбирать и тот заклятый груз, который я привёз в своём заклятом чемодане — четыре блокнота военных дневников, написанных бледным твёрдым карандашом, игольчато-мелкие, кое-где уже стирающиеся записи. Эти дневники — моя претензия стать писателем. Я не верил в силу нашей удивительной памяти, и все годы войны старался записывать всё, что видел (это б ещё полбеды) и всё что слышал от людей. Я безоглядчиво приводил там полные рассказы своих однополчан — о коллективизации, о голоде на Украине, о 37-м годе, и по скрупулёзности и никогда не обжигавшись с НКВД, прозрачно обозначал, кто мне это всё рассказывал. От самого ареста, когда дневники эти были брошены оперативниками в мой чемодан, осургучены, и мне же дали везти этот чемодан в Москву, — раскалённые клещи сжимали мне сердце. И вот эти все рассказы, такие естественные на передовой, перед ликом смерти, теперь достигли подножья четырёхметрового кабинетного Сталина — и дышали сырою тюрьмою для чистых, мужественных, мятежных моих однополчан.
