Глава шестая. Та весна (продолжение)
Иногда мы хотим солгать, а Язык нам не даёт. Этих людей объявили изменниками, но в языке примечательно ошиблись — и следователи, и прокуроры, и судьи. И сами осуждённые, и весь народ, и газеты повторили и закрепили эту ошибку, невольно выдавая правду: их хотели объявить изменниками РодинЕ, но никто не говорил и не писал даже в судебных материалах иначе, как «изменники РодинЫ».
Ты сказал! Это были не изменники ей, а её изменники. Не они, несчастные, изменили Родине, но расчётливая Родина изменила им, и притом трижды.
Первый раз бездарно она предала их на поле сражения — когда правительство, излюбленное Родиной, сделало всё, что могло, для проигрыша войны: уничтожило линии укреплений, подставило авиацию под разгром, разобрало танки и артиллерию, лишило толковых генералов и запретило армиям сопротивляться [Умножатся честные книги о той войне – и никто не назовёт правительство Сталина иначе как правительством безумия и измены.]. Военнопленные — это и были именно те, чьими телами был принят удар и остановлен вермахт.
Второй раз бессердечно предала их Родина, покидая подохнуть в плену.
И теперь третий раз бессовестно она их предала, заманив материнской любовью («Родина простила! Родина зовёт!») и накинув удавку уже на границе [Один из главных военных преступников, бывший начальник Разведывательного Управления РККА генерал-полковник Голиков, теперь руководил заманом и заглотом репатриированных.].
Какая же многомиллионная подлость: предать своих воинов и объявить их же предателями?!
И как легко мы исключили их из своего счёта: изменил? — позор! — списать! Да списал их ещё до нас наш Отец: цвет московской интеллигенции он бросил в вяземскую мясорубку с берданками 1866 года, и то одна на пятерых. (Какой Лев Толстой развернёт нам это Бородино?) А тупым переползом жирного короткого пальца Великий Стратег переправил через Керченский пролив в декабре 1941 — бессмысленно, для одного эффектного новогоднего сообщения — сто двадцать тысяч наших ребят, — едва ли не столько, сколько было всего русских под Бородиным, — и всех без боя отдал немцам.
И всё-таки почему-то не он — изменник, а — они.
И как легко мы поддаёмся предвзятым кличкам, как легко мы согласились считать этих преданных — изменниками! В одной из бутырских камер был в ту весну старик Лебедев, металлург, по званию профессор, по наружности — дюжий мастеровой прошлого или даже позапрошлого века, с демидовских заводов. Он был широкоплеч, широколоб, борода пугачёвская, а пятерни — только подхватывать ковшик на четыре пуда. В камере он носил серый линялый рабочий халат прямо поверх белья, был неопрятен, мог показаться подсобным тюремным рабочим, — пока не садился читать и привычная властная осанка мысли озаряла его лицо. Вокруг него собирались часто, о металлургии рассуждал он меньше, а литавровым басом разъяснял, что Сталин — такой же пёс, как Иван Грозный: «стреляй! души! не оглядывайся!», что Горький — слюнтяй и трепач, оправдатель палачей. Я восхищался этим Лебедевым: как будто весь русский народ воплотился передо мною в одно кряжистое туловище с этой умной головой, с этими руками и ногами пахаря. Он столько уже обдумал! — я учился у него понимать мир! — а он вдруг, рубя ручищей, прогрохотал, что один-бэ — изменники родины, и им простить нельзя. А «один-бэ» и были набиты на нарах кругом. Ах, как было ребятам обидно! Старик с уверенностью вещал от имени земляной и трудовой Руси — и им трудно и стыдно было защищать себя ещё с этой новой стороны. Защищать их и спорить со стариком досталось мне и двум мальчикам по «десятому пункту». Но какова же степень помрачённости, достигаемая монотонной государственной ложью! Даже самые ёмкие из нас способны объять лишь ту часть правды, в которую ткнулись собственным рылом.
Об этом более общо пишет Витковский (по тридцатым годам): удивительно, что лжевредители, понимая, что сами они никакие не вредители, высказывали, что военных и священников трясут правильно. Военные, зная про себя, что они не служили иностранным разведкам и не разрушали Красной армии, охотно верили, что инженеры — вредители, а священники достойны уничтожения. Советский человек, сидя в тюрьме, рассуждал так: я-то лично невиновен, но с ними, с врагами, годятся всякие методы. Урок следствия и урок камеры не просветляли таких людей, они и осуждённые всё сохраняли ослепление воли: веру во всеобщие заговоры, отравления, вредительства, шпионаж.
Артэтаж — музей современного искусства проводит отбор работ для участия в выставке молодых художеств «Фуникулёр 5», возраст участников от 18 до 30-ти лет. Предварительно можно прислать репродукции на электронный адрес: artetage@gmail.com Александру Ивановичу Городнему, в письме необходимо указать: название / год / техника / размеры работы / фамилия / имя / год рождения / контактный телефон. Приём работ осуществляется до 17 января 2014 года.
ХМ УНМ ДВФУ Артэтаж — музей современного искусства
Адрес: 690950, г. Владивосток, ул. Аксаковская, 12
Телефон: +7 (423) 260-8902
График работы: понедельник — пятница с 10 до 18, суббота — воскресенье с 11 до 17, вход бесплатный
Глава шестая. Та весна
В июне 1945 года каждое утро и каждый вечер в окна Бутырской тюрьмы доносились медные звуки оркестров откуда-то изнедалека — с Лесной улицы или с Новослободской. Это были всё марши, их начинали заново и заново.
А мы стояли у распахнутых, но непротягиваемых окон тюрьмы за мутно-зелёными намордниками из стеклоарматуры и слушали. Маршировали то воинские части? или трудящиеся с удовольствием отдавали шагистике нерабочее время? — мы не знали, но слух уже пробрался и к нам, что готовятся к большому параду Победы, назначенному на Красной площади на июньское воскресенье — четвёртую годовщину начала войны.
Камням, которые легли в фундамент, кряхтеть и вдавливаться, не им увенчивать здание. Но даже почётно лежать в фундаменте отказано было тем, кто, бессмысленно покинутый, обречённым лбом и обречёнными рёбрами принял первые удары этой войны, отвратив победу чужую.
Что изменнику блаженства звуки?..
Та весна 45-го года в наших тюрьмах была по преимуществу весна русских пленников. Они шли через тюрьмы Союза необозримыми плотными серыми косяками, как океанская сельдь. Первым углом такого косяка явился мне Юрий Евтухович. А теперь я весь, со всех сторон был охвачен их слитным, уверенным движением, будто знающим своё предначертание.
Не одни пленники проходили те камеры — лился поток всех, побывавших в Европе: и эмигранты Гражданской войны; и ost’oвцы новой германской; и офицеры Красной армии, слишком резкие и далёкие в выводах, так что опасаться мог Сталин, чтоб они не задумали принести из европейского похода европейской свободы, как уже сделали за сто двадцать лет до них. Но всё-таки больше всего было пленников. А среди пленников разных возрастов больше всего было моих ровесников, не моих даже, а ровесников Октября — тех, кто вместе с Октябрём родился, кто в 1937, ничем не смущаемый, валил на демонстрации двадцатой годовщины и чей возраст к началу войны как раз составил кадровую армию, размётанную в несколько недель.
Так та тюремная томительная весна под марши Победы стала расплатной весной моего поколения.
Это нам над люлькой пели: «Вся власть Советам!» Это мы загорелою детской ручёнкой тянулись к ручке пионерского горна и на возглас «Будьте готовы!» салютовали «Всегда готовы!». Это мы в Бухенвальд проносили оружие и там вступали в компартию. И мы же теперь оказались в чёрных за одно то, что всё-таки остались жить. (Уцелевшие бухенвальдские узники за то и сажались в наши лагеря: как это ты мог уцелеть в лагере уничтожения? Тут что-то нечисто!)
Ещё когда мы разрезали Восточную Пруссию, видел я понурые колонны возвращающихся пленных — единственные при горе, когда радовались вокруг все, — и уже тогда их безрадостность ошеломляла меня, хоть я ещё не разумел её причины. Я соскакивал, подходил к этим добровольным колоннам (зачем колоннам? почему они строились? ведь их никто не заставлял, военнопленные всех наций возвращались разбродом! А наши хотели прийти как можно более покорными…). Там на мне были капитанские погоны, и под погонами да и при дороге было не узнать: почему ж они так все невеселы? Но вот судьба завернула и меня вослед этим пленникам, я уже шёл с ними из армейской контрразведки во фронтовую, во фронтовой послушал их первые, ещё неясные мне, рассказы, потом развернул мне это всё Юрий Евтухович, а теперь, под куполами кирпично-красного Бутырского замка, я ощутил, что эта история нескольких миллионов русских пленных пришивает меня навсегда, как булавка таракана. Моя собственная история попадания в тюрьму показалась мне ничтожной, я забыл печалиться о сорванных погонах. Там, где были мои ровесники, там только случайно не был я. Я понял, что долг мой — подставить плечо к уголку их общей тяжести — и нести до последних, пока не задавит. Я так ощутил теперь, будто вместе с этими ребятами и я попал в плен на Соловьёвской переправе, в Харьковском мешке, в Керченских каменоломнях; и, руки назад, нёс свою советскую гордость за проволоку концлагеря; и на морозе часами выстаивал за черпаком остывшей кавы (кофейного эрзаца) и оставался трупом на земле, не доходя котла; в офлаге-68 (Сувалки) рыл руками и крышкою от котелка яму колоколоподобную (кверху уже), чтоб зиму не на открытом плацу зимовать; и озверевший пленный подползал ко мне остывающему грызть моё ещё не остывшее мясо под локтем; и с каждым новым днём обострённого голодного сознания, в тифозном бараке и у проволоки соседнего лагеря англичан, — ясная мысль проникала в мой умирающий мозг: что Советская Россия отказалась от своих издыхающих детей. «России гордые сыны», они нужны были ей, пока ложились под танки, пока ещё можно было поднять их в атаку. А взяться кормить их в плену? Лишние едоки. И лишние свидетели позорных поражений.
Музей имени В.К. Арсеньева
г. Владивосток, ул. Светланская, 20
27 декабря 2013 года в музее имени В.К. Арсеньева состоится вечер «Шампанское в ананасе», посвящённый творчеству поэта-футуриста Николая Асеева, проживавшего и творившего во Владивостоке в 20е годы XX века. В числе участников — литературный критик Александр Лобычев, действительный член Русского географического общества Сергей Корнилов, поэты литературного объединения «Серая Лошадь».
На вечере, который пройдет в зале новой выставки «Столы-легенды», прозвучат в записи голоса поэтов-футуристов, а в заключении пройдет показ фильма Михаила Павина и студии «Bravik» «Высоко в глубине».
Историческая справка: Николай Асеев прибыл во Владивосток с женой в конце 1917 года, где встретил новый 1918 год. Здесь он сблизился с известными футуристами Сергеем Третьяковым, Давидом Бурлюком, Сергеем Алымовым, Арсением Несмеловым. Поэты объединились в футуристическую группу «Творчество» и создали знаменитую театральную студию «Балаганчик». Четыре Новых года встретил Н. Асеев во Владивостоке в кругу футуристов. Здесь же в 1921 г. вышел первый сборник его стихов «Бомба».
Место проведения — 3-й этаж, зал выставки «Столы-легенды».
Приморский государственный объединенный музей имени В.К. Арсеньева
Адрес: 690091, г. Владивосток, ул. Светланская, 20
Телефон: +7 (423) 241-3896, 241-4089
URL: www.arseniev.org
Музей имени В.К. Арсеньева
г. Владивосток, ул. Светланская, 20
Культурно-образовательный проект «Синематека» и общественная организация «Дом Польский» приглашают на сеансы ретроспективы польского кино. Ежедневно, с 26 по 29 декабря, в 18:30 в Приморском государственном объединенном музее им. В.К. Арсеньева зрители увидят классические польские фильмы.
26 декабря — «Запрещенные песенки» (1947). Режиссер — Леонард Бучковски
Действие фильма разворачивается с сентября 1939 года до дня освобождения Варшавы от фашистов. Музыкант Роман Токарский рассказывает своему приятелю о днях оккупации, подпольной деятельности и варшавском восстании, во время которого гибли его родные и товарищи. Однако, главным героем фильма является музыка, патриотические песни, которые помогали полякам выжить в годы войны.
27 декабря — «Пепел и алмаз» (1958). Режиссер — Анджей Вайда
Экранизация романа Ежи Анджеевского. Освобождённая от немцев Польша, 8 мая 1945 года. Победа ощутимо близка, поляки, прежде объедененные общим врагом и общей бедой, теперь из политических соображений убивают друг друга. Страна на грани гражданского противостояния. Польша стала «советской территорией». Бывший студент Мацек опытный и отважный боец Сопротивления, теперь получил особое задание — ликвидировать одного высокопоставленного коммуниста. По ошибке Мацек и его командир становятся виновниками гибели не партийного деятеля, а двух простых рабочих. Теперь герои вынуждены скрываться в своей стране…
28 декабря — «Лекарство от любви» (1966). Режиссер — Ян Батори
Забавная история о том, как случайно пересеклись пути неудачно влюбленной Иоанны и, до сего момента, по-видимому, удачливой группы фальшивомонетчиков. Что произошло в результате этого, и каким способом «любительница рисковать» Иоанна «излечилась» от несчастной любви.
29 декабря — «Ва-Банк» (1981). Режиссер — Юлиуш Махульский
Бывший вор-медвежатник Хенрик Квинто после очередного тюремного срока намерен покончить со своим ремеслом. Он твердо стоит на своем, несмотря на все уговоры коллег, но некоторые события заставляют его изменить свое решение. Выясняется, что бывший приятель Хенрика, ныне известный банкир Крамер, в свое время сдал его полиции, тем самым отведя подозрения от себя. Квинто готов простить негодяя, но это не последний его грех: Крамер виновен в смерти их общего друга Тадеуша, заподозрившего банкира в финансовых махинациях. И тогда Хенрик придумывает изощренную месть.
Вход на все показы свободный.
Приморский государственный объединенный музей имени В.К. Арсеньева
Адрес: 690091, г. Владивосток, ул. Светланская, 20
Телефон: +7 (423) 241-3896, 241-4089
URL: www.arseniev.org
Музей имени В.К. Арсеньева
г. Владивосток, ул. Светланская, 20
25 декабря в музее имени В.К. Арсеньева состоится вечер-встреча «Легенды старого дома», посвящённая памяти семьи Николая Варламовича Соллогуба, основателя и редактора первой городской газеты «Владивосток». В числе участников — представители экипажа «Паллада», праправнучка Н.В. Соллогуба Наталья Олеговна Махарадзе, друг А.И. Беловой, профессор кафедры журналистики ДВФУ, кандидат филологических наук Островская Галина Яковлевна.
Встреча соберет гостей вокруг одного из главных экспонатов выставки «Столы-легенды» — обеденного стола на 24 персоны с фрегата «Паллада». Его описание сохранилось в очерках И.А. Гончарова, а общая история насчитывает 180 лет. Стол был снят с корабля перед его затоплением в Советской гавани в 1856 году и переправлен во Владивосток, где его приобрел основатель и редактор первой городской газеты «Владивосток» Н.В. Соллогуб. Николай Варламович нашел ему применение в своем частном доме по адресу Пушкинская, 7.
Пять поколений семьи Н.В. Соллогуба собирались за этим столом на торжествах, праздничных застольях и дружеских посиделках. Душой этих встреч долгое время была хозяйка дома Ариадна Ильинична Белова, внучка Николая Варламовича, а также ее близкая подруга, первая женщина-капитан Анна Ивановна Щетинина.
Место проведения — 3-й этаж, зал выставки «Столы-легенды».
Приморский государственный объединенный музей имени В.К. Арсеньева
Адрес: 690091, г. Владивосток, ул. Светланская, 20
Телефон: +7 (423) 241-3896, 241-4089
URL: www.arseniev.org
Тихоокеанское издательство «Рубеж» только что выпустило в свет, по заказу правительства Сахалинской области, двухтомное юбилейное комментированное подарочное издание (в футляре) «Подвигов русских морских офицеров на крайнем Востоке России» Г.И. Невельского, посвященное 200-летнему юбилею выдающегося российского мореплавателя и государственного деятеля.
Вы можете его приобрести в нашем фирменном книжном магазине — Книжном клубе «Невельской».
Невельской Г.И. Подвиги русских морских офицеров на крайнем Востоке России. 1849-55 гг. При-амурский и При-уссурийский край. Посмертные записки адмирала Невельского.
Высоков М.С., Ищенко М.И. Комментарий к книге Г.И. Невельского «Подвиги русских морских офицеров на крайнем Востоке России. 1849-55 г. При-амурский и При-уссурийский край». Владивосток: издательство «Рубеж», 2013.
Книга Г.И. Невельского имеет непростую судьбу. Первые ее издания имели успех, но после 1897 г. интерес к «Подвигам русских морских офицеров» стал ослабевать. Только в 1947 г. с выходом в свет 3–го издания книга Г.И. Невельского оказалась вновь востребована российским читателем. Однако во второй половине 40–х – 60–е гг. прошлого столетия она была подвергнута цензуре и лишилась почти шести процентов текста. Но то была не самая большая потеря. Гораздо хуже было то, что редакторы того времени считали, что имеют право произвольно заменять текст Г.И. Невельского на его произвольное изложение.
Скоро уже четверть века, как в нашей стране ушли в прошлое предварительная цензура и вынужденные сотрудничать с нею редакторы, но по какой–то непонятной причине российские издательства вновь и вновь тиражируют не оригинальный авторский текст, а его искаженные аналоги. В год 200–летия со дня рождения Геннадия Ивановича Невельского мы впервые после 1897 года возвращаем российскому читателю не искаженный цензурой и излишней редакторской заботой текст книги «Подвиги русских морских офицеров на крайнем Востоке России», в основе которой лежит 1–е издание 1878 года.
Настоящее издание сопровождается подробным комментарием, который призван помочь лучше понять авторский текст. Подготовленный специально для настоящего юбилейного издания подробный комментарий призван помочь читателю лучше понять текст книги «Подвиги русских морских офицеров на крайнем Востоке России». Он представляет интерес для историков, географов, филологов и всех тех, кто интересуется историей Дальнего Востока и историей географических открытий.
Тихоокеанское издательство «РУБЕЖ»
Глава пятая. Первая камера — первая любовь (продолжение)
Под первое мая сняли с окна светомаскировку. Война зримо кончалась.
Было как никогда тихо в тот вечер на Лубянке, ещё пасхальная неделя не миновала, праздники перекрещивались. Следователи все гуляли в Москве, на следствие никого не водили. В тишине слышно было, как кто-то против чего-то стал протестовать. Его отвели из камеры в бокс (мы слухом чувствовали расположение всех дверей) и при открытой двери бокса долго били там. В нависшей тишине отчётливо слышен был каждый удар в мягкое и в захлебывающийся рот.
Второго мая Москва лупила тридцать залпов, это значило — европейская столица. Их две осталось невзятых – Прага и Берлин, гадать приходилось из двух.
Девятого мая принесли обед вместе с ужином, как на Лубянке делалось только на 1 мая и 7 ноября.
По этому мы только и догадались о конце войны.
Вечером отхлопали ещё один салют в тридцать залпов. Невзятых столиц больше не оставалось. И в тот же вечер ударили ещё салют — кажется, в сорок залпов, — это уж был конец концов.
Поверх намордника нашего окна и других камер Лубянки, и всех окон московских тюрем, смотрели и мы, бывшие пленники и бывшие фронтовики, на расписанное фейерверками, перерезанное лучами московское небо.
Борис Гаммеров — молоденький противотанкист, уже демобилизованный по инвалидности (неизлечимое ранение лёгкого), уже посаженный со студенческой компанией, сидел этот вечер в многолюдной бутырской камере, где половина была пленников и фронтовиков. Последний этот салют он описал в скупом восьмистишьи, в самых обыденных строках: как уже легли на нарах, накрывшись шинелями; как проснулись от шума; приподняли головы, сощурились на намордник: а, салют; легли
И снова укрылись шинелями.
Теми самыми шинелями — в глине траншей, в пепле костров, в рвани от немецких осколков.
Не для нас была та Победа. Не для нас — та весна.
Музей имени В.К. Арсеньева
г. Владивосток, ул. Светланская, 20
20 декабря в музее имени В.К.Арсеньева состоится открытие выставки «Столы-легенды». Примечательно, что предметы экспозиции хранят не только память важных исторических событий, но и семейные истории людей, которым они верно служили.
Близится главный семейный праздник, неизменными атрибутами которого являются новогодняя ёлка, бой курантов и, конечно, праздничный стол. Впервые в залах музея будут представлены новогодние интерьеры, где главным украшением станут столы: обеденные, журнальные, письменные, накрытые в новогодних традициях хозяев. Экспозиция призвана перенести нас в разные эпохи и жизненные ситуации легендарных владивостокских семей.
На выставке представлены:
- Обеденный стол из кают-компании фрегата «Паллада», служивший позднее исправно семье Николая Варламовича Соллогуба, основателя и редактора первой городской газеты «Владивосток», увидевшей свет в 1883 году.
- Письменный стол Николая Николаевича Асеева из дома по ул. Набережной, 2 , где одно время во Владивостоке снимал комнату поэт в годы гражданской войны.
- Знаменитый журнальный стол из правительственной каюты турбохода «Советский Союз», где бывали Леонид Ильич Брежнев, Никита Сергеевич Хрущёв, Климент Ефремович Ворошилов.
- Маленький столик Заслуженной артистки РСФСР Евгении Аверкиевны Соловьевой, накрытый для чая.
- Обеденный стол Вероники Иосифовны Тур и Елены Борисовны Лагутенко, за которым собиралась большая семья известного российского рок-музыканта.
Выставку посетят праправнучка первого редактора газеты «Владивосток» Н.В. Соллогуба Наталья Олеговна Махарадзе, последний капитан турбохода «Советский Союз» Петр Иванович Полищук, историк и действительный член Русского географического общества Сергей Львович Корнилов.
Приморский государственный объединенный музей имени В.К. Арсеньева
Адрес: 690091, г. Владивосток, ул. Светланская, 20
Телефон: +7 (423) 241-3896, 241-4089
URL: www.arseniev.org
Глава пятая. Первая камера — первая любовь (продолжение)
Прошёл год. Виктор Алексеевич работал механиком в гараже автобазы. Осенью 1944 он снова написал манифест и дал прочесть его десяти человекам — шоферам, слесарям. Все одобрили! И никто не выдал! (Из десяти человек никто, по тем временам доносительства — редкое явление! Фастенко не ошибся, заключив о «настроении рабочего класса».) Правда, император прибегал при этом к невинным уловкам: намекал, что у него есть сильная рука в правительстве; обещал своим сторонникам служебные командировки для сплочения монархических сил на местах.
Шли месяцы. Император доверился ещё двум девушкам в гараже. И уж тут осечки не было — девушки оказались на идейной высоте! Сразу защемило сердце Виктора Алексеевича, чувствуя беду. В воскресенье после Благовещенья он шёл по рынку, манифест неся при себе. Один старый рабочий из его единомышленников встретился ему и сказал: «Виктор! Сжёг бы ты пока ту бумагу, а?» И остро почувствовал Виктор: да, рано написал! надо сжечь! «Сейчас сожгу, верно». И пошёл домой жечь. Но приятных два молодых человека окликнули его тут же, на базаре: «Виктор Алексеевич! Подъедемте с нами!» И в легковой привезли его на Лубянку. Здесь так спешили и так волновались, что не обыскали по обычному ритуалу, и был момент — император едва не уничтожил свой манифест в уборной. Но решил, что хуже затягают: где да где? И тотчас на лифте подняли его к генералу и полковнику, и генерал своей рукой вырвал из оттопыренного кармана манифест.
Однако довольно оказалось одного допроса, чтобы Большая Лубянка успокоилась: всё оказалось нестрашно. Десять арестов по гаражу автобазы. Четыре по гаражу Наркомнефти. Следствие передали уже подполковнику, и тот похохатывал, разбирая воззвание:
— Вот вы тут пишете, ваше величество: «моему министру земледелия дам указание к первой же весне распустить колхозы», — но как разделить инвентарь? У вас тут не разработано… Потом пишете: «усилю жилищное строительство и расположу каждого по соседству с местом его работы… повышу зарплату рабочим…» А из каких шишей, ваше величество? Ведь денежки придётся на станочке печатать? Вы же займы отменяете!.. Потом вот: «Кремль снесу с лица земли». Но где вы расположите своё собственное правительство? Например, устроило бы вас здание Большой Лубянки? Не хотите ли походить осмотреть?..
Позубоскалить над императором всероссийским приходили и молодые следователи. Ничего, кроме смешного, они тут не заметили.
Не всегда могли удержаться от улыбки и мы в камере. «Так вы же нас в 53-м не забудете, надеюсь?» — говорил Зыков, подмигивая нам.
Все смеялись над ним…
Виктор Алексеевич, белобровый, простоватый, с намозоленными руками, получив варёную картошку от своей злополучной матери Пелагеи, угощал нас, не деля на твоё и моё: «Кушайте, кушайте, товарищи…»
Он застенчиво улыбался. Он отлично понимал, как это несовременно и смешно — быть императором всероссийским. Но что делать, если выбор Господа остановился на нём?!
Вскоре его забрали из нашей камеры [Когда меня знакомили с Хрущёвым в 1962 году, у меня язык чесался сказать: «Никита Сергеевич! А у нас ведь с вами общий знакомый есть». Но я сказал ему другую, более нужную фразу, от бывших арестантов.].
