В рамках празднования Международного дня франкофонии французский культурный центр «Альянс Франсез-Владивосток» совместно с Приморской краевой филармонией и при поддержке Посольства Франции представляет французского фолк-исполнителя Яна Тамбура (Yann Tambour) 19 марта на большой сцене Приморской филармонии.
Несколько слов об уникальном инструменте:
Кора — африканский струнный инструмент, звук и устройство которого напоминают лютню или арфу. Традиционно, это главный музыкальный инструмент гриотов — особой касты западноафриканских племен, проживающих на территории Гвинеи, Мали, Гвинеи-Бисау, Сенегала и Гамбии. Сегодня гриоты или, как они сами себя называют, джали, — это бродячие музыканты, хранители истории и легенд народа мандинго.
Основа коры — резонатор, изготовленный из калабаса — разрезанной пополам огромной тыквы, перетянутой коровьей кожей. К нему крепится гриф с 21 струной — 11 струн для левой руки и 10 — для правой. Музыканты перебирают струны большими и указательными пальцами, остальными поддерживая массивный инструмент.
Дискография
- Encre (2001, под именем Encre)
- Flux (2004, под именем Encre)
- Churning Strides (2007)
Жанр: Арт-фолк
Ян Тамбур (Yann Tambour) — 36-летний французский автор-исполнитель, известный по проекту Encre / Clapping Music.
С семи лет мальчик увлекался игрой на гитаре, а в колледже, несмотря на то, что подпевал в нескольких поп-группах, заинтересовался «серьезной музыкой», а именно классиками пост-панка и нео-фолка: Joy Division, Velvet Underground, Ником Дрейком. Проект-группа Encre возник, когда Ян, оседлав гитару, четырехдорожечный магнитофон, синтезатор и домашний ПК, решил создавать музыку самостоятельно. Чуть позже к нему присоединились еще четверо музыкантов (виолончелистка, басист, гитарист и барабанщик), и Encre обрел концертный облик. Проект выпустил два альбома, Encre (2001) и Flux (2004). В 2005 Ян покинул Париж и уединился в нормандской деревушке, где провел три года. Затем он отправился в Великобританию, где увлекся корой — 21-струнным западноафриканским музыкальным инструментом. Простой и смелый фолк-проект Thee, Stranded Horse, наверное, можно считать итогом этого затворничества. В нем он соединил кору и гитару, а также добавил французские песни 60-х годов. Ян Тамбур выступает по всему миру — в Западной Европе, Великобритании, США, Центральной Европе, Северной Африке, Сенегале, Китае, Японии.
Сегодня Ян Тамбур живет в Нормандии, но совсем скоро он представит нам свой репертуар.
Турне данного исполнителя пройдёт в 5 городах России (Владивосток, Иркутск, Новосибирск, Екатеринбург, Пермь) и осуществляется при поддержке Посольства Франции в России.
Что такое Франкофония?
Международный день франкофонии (фр. Journée internationale de la Francophonie) — международный день празднования основания международной организации сотрудничества франкоязычных стран мира Франкофония. Отмечается странами-членами организации 20 марта с 1998г.
Цель праздника — объединение всех поклонников французского языка, содействие его распространению и популяризации французской культуры, а также культуры франкоязычных стран.
Вся дополнительная информация на официальном сайте.
Альянс Франсез-Владивосток
Адрес: 690090, г. Владивосток, ул. Светланская, 20
Телефон: +7 (423) 224-0624
URL: www.afrus.ru/vladivostok
Новая серия фильмов о современном искусстве ART:21 состоит из четырех интервью ведущих художников современности. Они представляют разные национальности, страны, системы ценностей и творческие методы, но объединены одной миссией – найти и предъявить в своем искусстве ответы на самые разные вопросы о людях и явлениях XXI века. Все серии названы по ключевым словам, которые ёмко характеризуют творчество героев интервью и обозначают самые острые для них проблемы. Милосердие, фантазия, трансформация и системы – четыре темы пятого сезона. Вход свободный.
«Милосердие» — 7 марта в 20:00
Современное искусство зачастую передает чужую боль или трактует скрытые исторические факты, которые в корне меняют диспозицию сильный-слабый. Южноафриканский художник Уильям Кентридж несколько десятилетий работает в своих рисунках грубым углем и творит мультипликацию на тему ущемления прав и интересов одного народа другим. Афроамериканка Кэрри Мэй Уимс интерпретирует исторические фотографии негров или снимает видео по мотивам американской истории, чтобы вызвать сострадание к столетиями эксплуатируемому рабскому сословию. Колумбийская художница Дорис Сальседо создает интимные и почти абстрактные инсталляции о криминале и исчезновении людей. Она проделывает тысячи отверстий на гладких поверхностях, намекая на погибших от стрельбы во время мафиозных войн, или собирает предметы потерявшихся людей, чтобы почтить их память.
«Фантазия» — 17 марта в 20:00
Серия «Фантазия» — это рассказ о четырех художниках, для которых грань между реальным и вымышленным в искусстве не важна – они нашли способ приблизить привычный мир к воображаемому. Джефф Кунс дает новую жизнь китчевым объектам и отбросам поп-культуры, возвеличивая их до масштабных инсталляций в культовых местах по всему миру — от Версаля до нью-йоркских небоскребов. Живопись Мэри Хейльманн — это не только яркие краски и инфантильные сюжеты, но и прихотливые формы холстов. Фотограф Флориан Майер-Айхен добавляет панорамным пейзажам сказочные цвета и очертания, чтобы приукрасить естественную среду, сделать ее более захватывающей. Китайская художница Као Фэй делает документальные фильмы о своих приключениях в онлайн-игре и снимает фотосерии в местах, напоминающих сцены из виртуальных миров.
«Трансформация» — 21 марта в 20:00
Трансформация в методе, работе с собственным образом и в развитии своей главной темы стала предметом очередной серии цикла. Художник с нигерийскими корнями Йинка Шонибаре начал свою карьеру с переосмысления эстетики и значения африканских тканей. От костюмов и орнаментов он перешел к инсталляциям о роли империй и колоний в историческом процессе, о значении костюма в отношениях государства и человека. За время своих опытов он сам трансформировался из богатого нигерийского подростка в носителя ордена Британской империи. Фотохудожница Синди Шерман начала карьеру в 70-е годы со знаменитых постановочных фотографий, где она перевоплощалась в героинь несуществующих фильмов. Теперь она примеряет на себя образы комичных обеспеченных леди мегаполисов, покупая одежду в секонд-хендах, меняя черты лица и надевая парики. Долгая карьера Пола Маккарти – пример трансформации техник, в которых работает художник: он успел побывать видеоартистом, графиком и скульптором, неуклонно разоблачая в своих работах социальные роли, двойные стандарты и страсть к потреблению.
«Системы» — 28 марта в 20:00
Четыре героя серии «Системы» выстраивают свое творчество вокруг одной главной темы, постоянно обыгрывая ее в разных воплощениях. Художница Джули Мерету пишет абстрактные масштабные полотна-метафоры о современном мире свободной пространственной циркуляции людей и идей. Джон Балдессари строит свое творчество вокруг апроприации: он заимствует образы из масс-медиа, присваивая им новые значения и критикуя обезличенного героя нашего времени. Корейская художница Кимсуджа практикует перформанс и тотальные инсталляции с традиционными азиатскими тканями, зеркалами и бумажными фонариками, говоря о перевоплощении человека, мировых религиях и накоплении энергии. Аллан Макколлум, подражая человеческому сообществу, придумывает системы из одинаковых с виду рисунков, которые, как и люди, в массе своей кажутся похожими, а по отдельности не совпадают ни в чем.
Проект «Альтернативные пятницы» стартовал в Центре современного искусства «Заря» еще в начале октября и предлагает посмотреть гостям и жителям города кино «о современном искусстве от первого лица». В расписании показов возможны изменения.
Центр современного искусства «Заря»
Адрес: г. Владивосток, проспект 100 лет Владивостоку, 155, цех 2, подъезд 10
Телефон: +7 (423) 231-7100
URL: zaryavladivostok.ru
График работы: понедельник — четверг с 12 до 20, пятница — воскресенье с 11 до 22, вход бесплатный
Глава седьмая. В машинном отделении (продолжение)
(Я оказался не находчив. Георгий Тэнно, которому, правда, принесли бумажку на двадцать пять лет, ответил так: «Ведь это пожизненно! В былые годы, когда человека осуждали пожизненно — били барабаны, созывали толпу. А тут как в ведомости за мыло — двадцать пять и открывай!»
Арнольд Раппопорт взял ручку и вывел на обороте: «Категорически протестую против террористического незаконного приговора и требую немедленного освобождения». Объявляющий сперва терпеливо ждал, почтя же — разгневался и порвал всю бумажку вместе с выпиской. Ничего, срок остался в силе: ведь это ж была копия.
А Вера Корнеева ждала пятнадцати лет и с восторгом увидела, что в бумажке пропечатано только пять. Она засмеялась своим светящимся смехом и поспешила расписаться, чтоб не отняли. Офицер усомнился: «Да вы поняли, что я вам прочёл?» — «Да, да, большое спасибо! Пять лет исправительно-трудовых лагерей!»
Яношу Рожашу, венгру, его десятилетний срок прочитали в коридоре на русском языке и не перевели. Расписавшись, он не понял, что это был приговор, долго потом ждал суда, ещё позже в лагере смутно вспомнил этот случай и догадался.)
Я вернулся в бокс с улыбкой. Странно, с каждой минутой я становился всё веселей и облегчённей. Все возвратились с червонцами, и Валентин тоже. Самый детский срок из нашей компании получил тот самый рехнувшийся бухгалтер (до сих пор он сидел невменяемый).
В брызгах солнца, в июльском ветерке всё так же весело покачивалась веточка за окном. Мы оживлённо болтали. Там и сям всё чаще возникал в боксе смех. смеялись, что всё гладко сошло; смеялись над потрясённым бухгалтером; смеялись над нашими утренними надеждами и как нас провожали из камер, заказывали условные передачи — четыре картошины! два бублика!
— Да амнистия будет! — утверждали некоторые. — Это так, для формы, пугают, чтоб крепче помнили. Сталин сказал одному американскому корреспонденту…
— А как корреспондента фамилия?
— Фамилию я не знаю…
Тут нам велели взять вещи, построили по двое и опять повели через тот же дивный садик, наполненный летом. И куда же? Опять в баню!
Это привело нас уже к раскатистому хохоту — ну и головотяпы! Хохоча, мы разделись, повесили одёжки наши на те же крючки, и их закатили в ту же прожарку, куда уже закатывали сегодня утром. Хохоча, получили по пластинке гадкого мыла и пошли в просторную гулкую мыльню смывать девичьи гульбы. Тут мы оплёскивались, лили, лили на себя горячую воду и так резвились, как если б это школьники пришли в баню после последнего экзамена. Этот очищающий, облегчающий смех был, я думаю, даже не болезненным, а живой защитой и спасением организма.
Вытираясь, Валентин говорил мне успокаивающе, уютно:
— Ну ничего, мы ещё молодые, ещё будем жить. Главное, не оступиться — теперь. В лагерь приедем — и ни слова ни с кем, чтоб нам новых сроков не мотали. Будем честно работать — и молчать, молчать.
И так он верил в эту программу, так надеялся, невинное зёрнышко промеж сталинских жерновов! Хотелось согласиться с ним, уютно отбыть срок, а потом вычеркнуть пережитое из головы.
Но я начинал ощущать в себе: если надо не жить для того, чтобы жить, — то и зачем тогда?..
Глава седьмая. В машинном отделении
В соседнем боксе бутырского «вокзала» — известном шмональном боксе (там обыскивались новопоступающие, и достаточный простор дозволял пяти-шести надзирателям обрабатывать в один загон до двадцати зэков) теперь никого не было, пустовали грубые шмональные столы, и лишь сбоку под лампочкой сидел за маленьким случайным столиком опрятный черноволосый майор НКВД. Терпеливая скука — вот было главное выражение его лица. Он зря терял время, пока зэков приводили и отводили по одному. Собрать подписи можно было гораздо быстрей.
Он показал мне на табуретку против себя через стол, осведомился о фамилии. Справа и слева от чернильницы перед ним лежали две стопочки белых одинаковых бумажёнок в половину машинописного листа — того формата, каким в домоуправлениях дают топливные справки, а в учреждениях — доверенности на покупку канцпринадлежностей. Пролистнув правую стопку, майор нашёл бумажку, относящуюся ко мне. Он вытащил её, прочёл равнодушной скороговоркой (я понял, что мне — восемь лет) и тотчас на обороте стал писать авторучкой, что текст объявлен мне сего числа.
Ни на полудара лишнего не стукнуло моё сердце — так это было обыденно. Неужели это и был мой приговор — решающий перелом жизни? Я хотел бы взволноваться, перечувствовать этот момент — и никак не мог. А майор уже пододвинул мне листок оборотной стороной. И семикопеечная ученическая ручка с плохим пером, с лохмотом, прихваченным из чернильницы, лежала передо мной.
— Нет, я должен прочесть сам.
— Неужели я буду вас обманывать? — лениво возразил майор. — Ну, прочтите.
И нехотя выпустил бумажку из руки. Я перевернул её и нарочно стал разглядывать медленно, не по словам даже, а по буквам. Отпечатано было на машинке, но не первый экземпляр был передо мной, а копия:
Выписка
из постановления ОСО НКВД СССР от 7 июля 1945 года
[Заседали в самый день амнистии, работа не терпит.]
№…
Затем пунктиром всё это было подчёркнуто и пунктиром же вертикально разгорожено:
Слушали:
Об обвинении такого-то (имя рек, год рождения, место рождения).
Постановили:
Определить такому-то (имя рек) за антисоветскую агитацию и попытку к созданию антисоветский организации 8 (восемь) лет исправительно-трудовых лагерей.
Копия верна.
Секретарь………
И неужели я должен был просто подписать и молча уйти? Я взглянул на майора — не скажет ли он мне чего, не пояснит ли? Нет, он не собирался. Он уже надзирателю в дверях кивнул готовить следующего.
Чтоб хоть немного придать моменту значительность, я спросил его с трагизмом:
— Но ведь это ужасно! Восемь лет! За что?
И сам услышал, что слова мои звучат фальшиво: ужасного не ощущал ни я, ни он.
— Вот тут, — ещё раз показал мне майор, где расписаться. Я расписался. Я просто не находил — что б ещё сделать?
— Но тогда разрешите, я напишу здесь у вас обжалование. Ведь приговор несправедлив.
— В установленном порядке, — механически подкивнул мне майор, кладя мою бумажёнку в левую стопку.
— Пройдите! — приказал мне надзиратель.
И я прошёл.
Музей имени В.К. Арсеньева
г. Владивосток, ул. Петра Великого, 6
28 февраля в 18:30 в Приморском государственном объединенном музее им. В.К.Арсеньева в рамках культурно-образовательного проекта «Синематека» состоится показ знаменитого документального фильма американского кинорежиссера Роберта Флаэрти «Нанук с Севера» (Nanook of the North, 1922 г.).
Фильм рассказывает о людях, живущих на берегах Гудзонова залива в Канаде. Главный герой фильма, Нанук, вместе со своей семьёй разделяет радости и хлопоты суровой северной жизни. Роберт Флаэрти провёл среди эскимосов 16 месяцев, чтобы показать повседневную жизнь этого народа. . Ни до того, ни после, документальный фильм не вызывал такого интереса у публики. К сожалению, сам герой фильма не дожил до премьеры, он умер от голода в снежной пустыне…
Из воспоминаний Роберта Флаэрти «Как я снимал фильм «Нанук с Севера»: «…Я привез с собой 75 тысяч футов пленки, передвижную электростанцию Холберга, кинопроектор, две камеры «Эйкли» и печатную машину, чтобы иметь возможность делать фильмокопии сразу после проявки и показывать эскимосам отснятый материал, указывая на ошибки, допущенные ими во время съемок.
Из известных на фактории эскимосов для съемок я отобрал в общей сложности 12 человек. Главным среди них я назначил Нанука, имевшего добрую славу в тех краях. Кроме того, с его одобрения я выбрал троих эскимосов помоложе в качестве помощников. Сюда добавлялись жены с детьми, около 25 собак, а также нарты, каяки и охотничье снаряжение…»
Показ фильма приурочен к 130-летию со дня рождения выдающегося кинорежиссера-этнографа Роберта Флаэрти.
Стоимость билета — 100 рублей.
Приморский государственный объединенный музей имени В.К. Арсеньева
Адрес: 690091, г. Владивосток, ул. Светланская, 20
Телефон: +7 (423) 241-3896, 241-4089
URL: www.arseniev.org
В кинозале Центра современного искусства «Заря» открылась выставка японских архитекторов «Добрая по отношению к окружающей среде японская архитектура». Каждый желающий до 7 апреля сможет познакомиться с практикой инновационных проектных решений в области архитектуры и дизайна страны восходящего солнца. Вход на экспозицию свободный.
Выставка посвящена проектам молодых профессионалов, руководствующихся в своей работе внимательным отношением к конкретному городскому контексту, природе, людям, традициям строительства, а также принципом ответственного использования новых технологий и материалов.
В экспозицию вошли проекты из портфолио Design Neuob (архитекторы Хироси Ота и Тору Касихара), SUEP (Хирокадзу и Ёко Суэмицу) и Тайры Нисидзавы. Их работы представлены в фотографиях, чертежах и текстах, собранных кураторской группой в лице Марии Трошиной и Анны Гусевой для одноименной выставки в галерее ВХУТЕМАС.
Одновременно с этим в кинозале ЦСИ «Заря» демонстрируется видеоинсталляция PopulouSCAPe – десятиминутный фильм, в котором архитекторы Design Neuob в виде виртуального кругосветного путешествия представили статистику распределения городского населения Земли. Динамические визуализации роста населения, развития транспортной сети интернациональных авиаперелетов и дорог, Интернета, позволят сравнить города различных континентов и проследить их взаимосвязи в контексте изменения масштабов населения.
По словам куратора ЦСИ «Заря», выставка «Добрая по отношению к окружающей среде японская архитектура» призвана стать вдохновляющим импульсом для молодых архитекторов, инженеров и ландшафтных дизайнеров. В скором времени им представится возможность принять участие в конкурсе ЦСИ «Заря» на разработку архитектурно-функциональной концепции современной мобильной малой формы, способной стать платформой для культурного досуга на открытом воздухе.
Для справки:
Архитекторы, работы которых вошли в состав экспозиции, представляют три подхода к решению проблемы новой экологической архитектуры и благоустройству среды вокруг нее.
Архитекторы Хироси Ота и Тару Касихара из бюро Design Neuob работают с проектами различного масштаба – от развивающих игр для детей до частных домов и общественных пространств. Базовый принцип работы дуэта: окружающая среда – это не только природа, но также специфический исторический и культурный контекст, без внимания к которому невозможно обеспечить устойчивое развитие города в будущем. Анализируя, как человек взаимодействует со средой, Ота и Касихара предлагают неожиданные решения: например, компенсировать нехватку пространства для отдыха в городе передвижными газонами (проект Picnopolis).
Дуэт архитекторов Хирокадзу и Ёко Суэмицу, основателей бюро SUEP, успешно раздвигает наши привычные представления о взаимодействии архитектуры и ландшафта, а также с успехом решает проблемы интеграции экологичных технологий в архитектурные формы. В работах Суэмицу гармонично соединяются технологические инновации и поэзия природы. Например, изучение «физиологии» растений натолкнуло дизайнеров на создание модуля, по стволу которого вода поднимается вверх подобно сокам дерева, а «крона-консоль» создает прохладную тень внутри дома.
В фокусе внимания архитектора Тайры Нисидзавы эксперименты по достижению гармонии взаимоотношений между объектом и окружающим его пространством, которые он проводит используя самые традиционные для японской архитектуры элементы – дерево и свет. Работая с натуральными материалами, Нисидзава ставит своей целью создание архитектурного пространства, которое по силе воздействия может сравниться с прекрасным пейзажем, создать максимальный комфорт для человека и минимальным образом воздействовать на окружающую среду (проект коммерческого здания «Окинава»).
Центр современного искусства «Заря»
Адрес: г. Владивосток, проспект 100 лет Владивостоку, 155, цех 2, подъезд 10
Телефон: +7 (423) 231-7100
URL: zaryavladivostok.ru
График работы: понедельник — четверг с 12 до 20, пятница — воскресенье с 11 до 22, вход бесплатный
Глава шестая. Та весна (продолжение)
В ту весну мы верили в амнистию — но вовсе не были в этом оригинальны. Поговорив со старыми арестантами, постепенно выясняешь: эта жажда милости и эта вера в милость никогда не покидает серых тюремных стен. Десятилетие за десятилетием разные потоки арестантов всегда ждали и всегда верили: то в амнистию, то в новый кодекс, то в общий пересмотр дел (и слухи всегда с умелой осторожностью поддерживались Органами). К сколько-нибудь кратной годовщине Октября, к ленинским годовщинам и к дням Победы, ко дню Красной армии или дню Парижской Коммуны, к каждой новой сессии ВЦИК, к закончанию каждой пятилетки, к каждому пленуму Верховного Суда — к чему только не приурочивало арестантское воображение это ожидаемое нисшествие ангела освобождения! И чем дичей были арестанты, чем гомеричнее, умоисступлённее широта арестантских потоков, — тем больше они рождали не трезвость, а веру в амнистию!
Все источники света можно в той или иной степени сравнивать с Солнцем. Солнце же не сравнимо ни с чем. Так и все ожидания в мире можно сравнивать с ожиданием амнистии, но ожидание амнистии нельзя сравнить ни с чем.
Весной 1945 года каждого новичка, приходящего в камеру, прежде всего спрашивали: что он слышал об амнистии? А если двоих-троих брали из камеры с вещами, — камерные знатоки тотчас же сопоставляли их дела и умозаключали, что это — самые лёгкие, их, разумеется, взяли освобождать. Началось! В уборной и в бане, арестантских почтовых отделениях, — всюду наши активисты искали следов и записей об амнистии. И вдруг в знаменитом фиолетовом выходном вестибюле бутырской бани мы в начале июля прочли громадное пророчество мылом по фиолетовой поливанной плитке гораздо выше человеческой головы (становились, значит, друг другу на плечи, чтоб только дольше не стёрли):
«Ура!!! 17 июля амнистия!» [И ведь ошиблись-то, сукины дети, всего на палочку! Подробней о великой сталинской амнистии 7 июля 1945 года — см. Часть Третью, главу 6.]
Сколько ж у нас было ликования! («Ведь если б не знали точно — не написали бы!») Всё, что билось, пульсировало, переливалось в теле, — останавливалось от удара радости, что вот откроется дверь…
Но — на милость разум нужен…
В середине же июля одного старика из нашей камеры коридорный надзиратель послал мыть уборную и там с глазу на глаз (при свидетелях бы он не решился) спросил, сочувственно глядя на его седую голову: «По какой статье, отец?» — «По пятьдесят восьмой!» — обрадовался старик, по кому плакали дома три поколения. — «Не подпадаешь…» — вздохнул надзиратель. Ерунда! — решили в камере, — надзиратель просто неграмотный.
В той камере был молодой киевлянин Валентин (не помню фамилии) с большими, по-женски прекрасными глазами, очень напуганный следствием. Он был безусловно провидец, может быть в тогдашнем возбуждённом состоянии только. Не однажды он проходил утром по камере и показывал: сегодня тебя и тебя возьмут, я видел во сне. И их брали! Именно их! Впрочем, душа арестанта так склонна к мистике, что воспринимает провидение почти без удивления.
27-го июля Валентин подошёл ко мне: «Александр! Сегодня мы с тобой». И рассказал мне сон со всеми атрибутами тюремных снов: мостик через мутную речку, крест. Я стал собираться, и не зря: после утреннего кипятка нас с ним вызвали. Камера провожала нас шумными добрыми пожеланиями, многие уверяли, что мы идём на волю (из сопоставления наших «лёгких дел» так получалось).
Ты можешь искренне не верить этому, не разрешать себе верить, ты можешь отбиваться насмешками, но пылающие клещи, горячее которых нет на земле, вдруг да обомнут, вдруг да обомнут твою душу: а если правда?..
Собрали нас человек двадцать из разных камер и повели сначала в баню (на каждом жизненном изломе арестант прежде всего должен пройти баню). Мы имели там время, часа полтора, предаться догадкам и размышлениям. Потом распаренных, принеженных — провели изумрудным садиком внутреннего бутырского двора, где оглушающе пели птицы (а скорее всего одни только воробьи), зелень же деревьев отвыкшему глазу казалась непереносимо яркой. Никогда мой глаз не воспринимал с такой силой зелени листьев, как в ту весну! И ничего в жизни не видел я более близкого к Божьему раю, чем этот бутырский садик, переход по асфальтовым дорожкам которого никогда не занимал больше тридцати секунд! [Ещё один подобный садик, только поменьше, но зато интимнее, я много лет спустя, уже экскурсантом, видел в Трубецком бастионе Петропавловки. Экскурсанты охали от мрачности коридоров и камер, я же подумал, что, имея такой прогулочный садик, узники Трубецкого бастиона не были потерянными людьми. Нас выводили гулять только в мёртвые каменные мешки.]
Привели в бутырский вокзал (место приёма и отправки арестантов; название очень меткое, к тому ж и главный вестибюль там похож на хороший вокзал), загнали в просторный большой бокс. В нём был полумрак и чистый свежий воздух: его единственное маленькое окошко располагалось высоко и без намордника. А выходило оно в тот же солнечный садик, и через открытую фрамугу нас оглушал птичий щебет, и в просвете фрамуги качалась ярко-зелёная веточка, обещавшая всем нам свободу и дом. (Вот! И в боксе таком хорошем ни разу не сидели! — не случайно!)
А все мы числились за ОСО! [Особое СОвещание при ГПУ–НКВД.] И так выходило, что все сидели за безделку.
Три часа нас никто не трогал, никто не открывал двери. Мы ходили, ходили, ходили по боксу и, загонявшись, садились на плиточные скамьи. А веточка всё помахивала, всё помахивала за щелью, и осатанело перекликались воробьи.
Вдруг загрохотала дверь, и одного из нас, тихого бухгалтера лет тридцати пяти, вызвали. Он вышел. Дверь заперлась. Мы ещё усиленнее забегали в нашем ящике, нас выжигало.
Опять грохот. Вызвали другого, а того впустили. Мы кинулись к нему. Но это был не он! Жизнь лица его остановилась. Разверстые глаза его были слепы. Неверными движениями он шатко передвигался по гладкому полу бокса. Он был контужен? Его хлопнули гладильной доской?
— Что? Что? — замирая спрашивали мы. (Если он ещё не с электрического стула, то смертный приговор ему во всяком случае объявлен.) Голосом, сообщающим о конце Вселенной, бухгалтер выдавил:
— Пять!! Лет!!!
И опять загрохотала дверь — так быстро возвращались, будто водили по лёгкой надобности в уборную. Этот вернулся, сияя. Очевидно, его освобождали.
— Ну? Ну? — столпились мы с вернувшейся надеждой. Он замахал рукой, давясь от смеха:
— Пятнадцать лет!
Это было слишком вздорно, чтобы так сразу поверить.
Анатолий Павлович родился в 1938 году в Сучане Приморского края. Окончил живописное отделение Владивостокского художественного училища в 1960 году. После окончания училища преподавал изобразительное искусство в школе, работал художником-оформителем. В течение ряда лет Анатолий Павлович занимался станковой графикой. С 1975 года являлся постоянным участником краевых выставок, каждый раз представляя на них новые работы.
Произведения Заугольнова Анатолия Павловича находятся в коллекциях Приморской государственной картинной галереи, Приморского государственного объединённого музея имени В. К. Арсеньева, Камчатского областного музея, Сахалинского областного художественного музея, музея современного искусства (Джерси-Сити, США). В коллекциях художественных галерей и в частных собраниях в России и за рубежом.
Приморское краевое отделение ВТОО «Союз художников России» выражает соболезнование родным и близким Анатолия Павловича.
Прощание состоится 24 февраля (понедельник) в 12:00 в здании Приморского отделения Союза художников России, по адресу: ул. Алеутская, 14а.
Приморская организация союза художников России
Адрес: г. Владивосток, ул. Алеутская, 14а
Глава шестая. Та весна (продолжение)
Слаб человек, слаб. В конце концов и самые упрямые из нас хотели в ту весну прощения. Ходил такой анекдот: «Ваше последнее слово, обвиняемый!» — «Прошу послать меня куда угодно, лишь бы там была советская власть! И — солнце…» Советской-то власти нам не грозило лишиться, грозило лишиться солнца… Никому не хотелось в крайнее Заполярье, на цингу, на дистрофию. И особенно почему-то цвела в камерах легенда об Алтае. Те редкие, кто когда-то там был, а особенно — кто там и не был, навевали сокамерникам певучие сны: что за страна Алтай! И сибирское раздолье, и мягкий климат. Пшеничные берега и медовые реки. Степь и горы. Стада овец, дичь, рыба. Многолюдные богатые деревни…
Арестантские мечты об Алтае — не продолжают ли старую крестьянскую мечту о нём же? На Алтае были так называемые земли Кабинета Его Величества, из-за этого он был долго закрытее для переселения, чем остальная Сибирь, — но именно туда крестьяне более всего и стремились (и переселялись). Не оттуда ли такая устойчивая легенда?
Ах, спрятаться бы в эту тишину! Услышать чистое звонкое пение петуха в незамутнённом воздухе! Погладить добрую серьёзную морду лошади! И будьте вы прокляты, все великие проблемы, пусть колотится о вас кто-нибудь другой, поглупей. Отдохнуть там от следовательской матерщины и нудного разматывания всей твоей жизни, от грохота тюремных замков, от спёртой камерной духоты. Одна жизнь нам дана, одна маленькая, короткая! — а мы преступно суём её под чьи-то пулемёты или лезем с ней, непорочной, в грязную свалку политики. Там, на Алтае, кажется, жил бы в самой низкой и тёмной избушке на краю деревни, подле леса. Не за хворостом и не за грибами — так бы просто вот пошёл в лес, обнял бы два ствола: милые мои! ничего мне не надо больше!..
И сама та весна призывала к милосердию: весна окончания такой огромной войны! Мы видели, что нас, арестантов, текут миллионы, что ещё большие миллионы встретят нас в лагерях. Не может же быть, чтобы стольких людей оставили в тюрьме после величайшей мировой победы! Это просто для острастки нас сейчас держат, чтобы помнили лучше. Конечно будет великая амнистия, и всех нас распустят скоро. Кто-то клялся даже, что сам читал в газете, как Сталин, отвечая некоему американскому корреспонденту (а фамилия? — не помню…), сказал, что будет у нас после войны такая амнистия, какой не видел свет. А кому-то и следователь сам верно говорил, что будет скоро всеобщая амнистия. (Следствию были выгодны эти слухи, они ослабляли нашу волю: чёрт с ним, подпишем протоколы, всё равно не надолго.)
Но — на милость разум нужен.
Мы не слушали тех немногих трезвых из нас, кто каркал, что никогда за четверть столетия амнистии политическим не было — и никогда не будет. (Какой-нибудь камерный знаток из стукачей ещё выпрыгивал в ответ: «Да в 1927 году, к десятилетию Октября, все тюрьмы были пустые, на них белые флаги висели!» Это потрясающее видение белых флагов на тюрьмах — почему белых? — особенно поражало сердца [Сборник «От тюрем к воспитательным учреждениям» даёт (с. 396) такую цифру: в амнистию 1927 года было амнистировано 7,3% заключённых. Этому поверить можно. Жидковато для Десятилетия. Из политических освобождали женщин с детьми да тех, кому несколько месяцев осталось. В Верхнеуральском изоляторе, например, из двухсот содержавшихся освободили дюжину. Но на ходу раскаялись и в этой убогой амнистии и стали затирать её: кого задержали, кому вместо «чистого» освобождения дали «минус», то есть ограничения места жительства.].) Мы отмахивались от тех рассудительных из нас, кто разъяснял, что именно потому и сидим мы, миллионы, что кончилась война: на фронте мы более не нужны, в тылу опасны, а на далёких стройках без нас не ляжет ни один кирпич. (Нам не хватало самоотречения вникнуть если не в злобный, то хотя бы в простой хозяйственный расчёт Сталина: кто ж это теперь, демобилизовавшись, захотел бы бросить семью, дом и ехать на Колыму, на Воркуту, в Сибирь, где нет ещё ни дорог, ни домов? Это была уже почти задача Госплана: дать МВД контрольные цифры, сколько посадить.) Амнистии! Великодушной и широкой амнистии ждали и жаждали мы! Вот, говорят, в Англии даже в годовщины коронаций, то есть каждый год, амнистируют!
Была амнистия многим политическим и в день трёхсотлетия Романовых. Так неужели же теперь, одержав победу масштаба века и даже больше, чем века, сталинское правительство будет так мелочно мстительно, будет памятливо на каждый оступ и оскольз каждого маленького своего подданного?..
Простая истина, но и её надо выстрадать: благословенны не победы в войнах, а поражения в них! Победы нужны правительствам, поражения нужны — народу. После побед хочется ещё побед, после поражения хочется свободы — и обычно её добиваются. Поражения нужны народам, как страдания и беды нужны отдельным людям: они заставляют углубить внутреннюю жизнь, возвыситься духовно.
Полтавская победа была несчастьем для России: она потянула за собой два столетия великих напряжений, разорений, несвободы — и новых, и новых войн. Полтавское поражение было спасительно для шведов: потеряв охоту воевать, шведы стали самым процветающим и свободным народом в Европе [Может быть только в XX веке, если верить рассказам, застоявшаяся их сытость привела к моральной изжоге.].
Мы настолько привыкли гордиться нашей победой над Наполеоном, что упускаем: именно благодаря ей освобождение крестьян не произошло на полстолетие раньше (французская же оккупация не была для России реальностью). А Крымская война принесла нам свободы.
Геннадий Кунгуров художник многоликий. Вошедший в 1990-х в искусство Приморского края удивительно изящной, умно сделанной графикой и книжной иллюстрацией, сегодня он последовательно развивает живописную линию. Работает с Академическим театром драмы им. М. Горького, преподает искусство графики студентам Дальневосточной академии искусств, основы книжного дизайна – студентам Дальневосточного федерального университета.
Однако в памяти зрителей, хорошо знающих творчество Г. Кунгурова, он запечатлелся прежде всего как график. Графические циклы, посвященные японской поэзии, иллюстрации к произведениям Ф. Достоевского, С. Цвейга, цикл иллюстраций к книге японских сказок «Веер Тэнгу» считаются классикой того, что создал автор. Тонкая, подчас ювелирная линия, выверенная композиция отличают ранние графические работы Г. Кунгурова, упругий штрих появляется позднее. Сегодня художник с большим энтузиазмом ведет педагогическую деятельность, связанную с возрождением интереса к графике, который был утрачен в постсоветскую эпоху.
В Музейно-выставочном комплексе ВГУЭС представлены графические работы разных лет – книжная иллюстрация, образы Владивостока, экслибрисы.
Музейно-выставочный комплекс ВГУЭС
Адрес: 690014, г. Владивосток, ул. Гоголя, 41, главный корпус, 1-й этаж
