Глава девятая. Закон мужает (продолжение)
Около 20 августа 1924 перешёл советскую границу Борис Викторович Савинков. Он тут же был арестован и отвезён на Лубянку.
Об этом возвращении много плелось догадок. Но вот недавно и советский журнал «Нева» (1967, №11) подтвердил объяснение данное в 1933 Бурцевым («Былое», Париж, Новая серия — II, Библ-ка «Иллюстрированной России», кн. 47): склонив к предательству одних агентов Савинкова и одурачив других, ГПУ через них закинуло верный крючок: здесь, в России, томится большая подпольная организация, но нет достойного руководителя! Не придумать было крючка зацепистей! Да и не могла смятенная жизнь Савинкова тихо окончиться в Ницце.
Следствие состояло из одного допроса — только добровольные показания и оценка деятельности. 23 августа уже было вручено обвинительное заключение. (Скорость невероятная, но это произвело эффект. Кто-то верно рассчитывал: вымучивать из Савинкова жалкие ложные показания — только бы разрушило картину достоверности.)
В обвинительном заключении, уже отработанною выворотной терминологией, в чём только Савинков не обвинялся: и «последовательный враг беднейшего крестьянства»; и «помогал российской буржуазии осуществлять империалистические стремления» (то есть,в1918 был за продолжение войны с Германией); и «сносился с представителями союзного командования» (это когда был управляющим военного министерства!); и «провокационно входил в солдатские комитеты» (то есть, избирался солдатскими депутатами); и уж вовсе курам на смех — имел «монархические симпатии». Но это всё старое. А были и новые дежурные обвинения всех будущих процессов: деньги от империалистов; шпионаж для Польши (Японию пропустили!..) и — цианистым калием хотел перетравить Красную армию (но ни одного красноармейца не отравил).
26 августа начался процесс. Председателем был Ульрих (впервые его встречаем), а обвинителя не было вовсе, как и защиты. Савинков мало и лениво защищался, почти не спорил об уликах. И, кажется, очень сюда пришлась, смущала подсудимого эта мелодия: ведь мы же свами — русские!.. вы и мы — это мы! Вы любите Россию, несомненно, мы уважаем вашу любовь, — а разве не любим мы? Да разве мы сейчас не крепость и слава России? А вы хотели против нас бороться? Покайтесь!..
Но чуднее всего был приговор: «применение высшей меры наказания не вызывается интересами охранения революционного правопорядка и, полагая, что мотивы мести не могут руководить правосознанием пролетарских масс», — заменить расстрел десятью годами лишения свободы.
Это — сенсационно было, это много тогда смутило умов: помягчение власти? перерождение? Ульрих в «Правде» даже объяснялся и извинялся, почему Савинкова помиловали. Ну, да ведь за 7 лет какая ж и крепкая стала Советская власть! — неужели она боится какого-то Савинкова! (вот на 20-м году послабеет, уж там не взыщите, будем сотнями тысяч стрелять.)
Новая выставка в Музейно-выставочном комплексе ВГУЭС посвящена семьям, в которых есть дети инвалиды, так называемые особые дети. Авторы проекта владивостокские фотографы Мария Ким, Анна Свергун, Татьяна Булгакова задумались о возможности изменить свой взгляд на привычные ценности, расставить по-другому приоритеты.
Идея данного проекта возникла неслучайно, равно, как и союз, состоящий из трех авторов и интересного и инициативного человека, занимающегося благотворительностью на протяжении долгого времени Юлии Радько.
Их объединил вопрос: «Что Вы испытываете, глядя на инвалида или маму с ребенком-инвалидом? Жалость? Страх? Негодование? Отвращение?». Так случилось, что людям сложно, а порой невозможно принять то, что не похоже на них, что отличается и не соответствует норме. Увы, но устои нашего общества таковы, что люди-инвалиды с выраженными внешними признаками заболевания отталкивают от себя окружающих. И зачастую, они становятся изгоями.
Но ведь есть и другая сторона. Та, которая чаще всего скрыта от других. Та, которую многие просто не замечают, заведомо отвернувшись. А ведь никто из нас не застрахован. И часто случается так, что абсолютно здоровый человек сегодня, завтра получает инвалидность. Но хочется сказать вовсе не об этом. Хочется достучаться, показать, что инвалиды такие же люди, как и мы, не говоря уже о детях-инвалидах, которые искренни и чисты с рождения и не понимают, от чего к ним такое отношение. Мы часто забываем о том, что у них есть все шансы иметь качественную жизнь, только усилий им и их родителям приходится прилагать значительно больше. И каждый их новый день — это достижение. Это большая победа над болезнью, над прогнозами врачей и мнением окружающих. Это вера в себя и невероятная сила воли. И эту веру можем подарить им мы. Достаточно только остановиться на мгновение и попробовать разглядеть то, чего не видели ранее: мужество, верность себе, безграничную любовь мамы и гордость папы за маленькие, но очень значимые победы и, конечно же, счастье.
Именно желание остановиться и увидеть эти эмоции привело к созданию данного проекта. Фотографии, представленные на выставке, — это попытка привлечь внимание к тому, что будущее человека, не зависимо от состояния его здоровья зависит от внимания, тепла и любви родителей, близких и родных людей, а так же от тех, кто его окружает. Только любовь способна давать силы тогда, когда их, казалось бы, нет. Благодаря ей рождается вера в себя и в свои возможности. Только она способна поднимать на ноги тех, кому прогнозировали инвалидное кресло до конца жизни. Она оберегает, заботится и хранит. Она заставляет оставаться верным себе и не останавливаться на пол пути. Приносим особую благодарность участникам фотовыставки, а именно родителям, детям и их близким за смелость и искренность. И хочется, конечно же подчеркнуть то, что все семьи фотопроекта — это полные семьи, которые, несмотря на трудности и боль полны большой любви.
Музейно-выставочный комплекс ВГУЭС
Адрес: 690014, г. Владивосток, ул. Гоголя, 41, главный корпус, 1-й этаж
Персональная выставка Елены Алпатовой — вторая по счету в ее творческой биографии. При этом список выставочной деятельности насчитывает около 30 выставок, среди которых такие солидные как Международный фестиваль графики «Серебряная волна», Аквабиеннале Дальнего Востока. До персоналки, что называется, не доходили руки, ведь сразу после окончания института Елена Алпатова занялась педагогической работой. К слову, сегодняшнюю выставку автор решила сделать совместно со своими студентами, показать и их работы. И это красноречивее всяких слов говорит о том, что учить искусству, зажечь творческий огонь — это тоже творчество.
Что касается самой Елены, выставка демонстрирует художника разностороннего, стремящегося к эстетическому освоению мира, не боящегося экспериментировать, работать в разных техниках. В экспозицию включены портреты, натюрморты, пейзажи разных лет, в том числе самые ранние, что дает возможность увидеть художника в развитии. А выбранное автором название отражает не только увлеченность жанром натюрморта, но и определенный жизненный этап, когда золотые цветы лета являются символом творческой зрелости.
Музейно-выставочный комплекс ВГУЭС
Адрес: 690014, г. Владивосток, ул. Гоголя, 41, главный корпус, 1-й этаж
Приморский краевой центр народной культуры
г. Владивосток, ул. Пушкинская, 25
28 августа в 18:30 Приморский краевой центр народной культуры присоединяется к празднованию «Дня российского кино» и предлагает к просмотру фильм 1964 года «Мне двадцать лет» режиссера Марлен Хуциева. Об истоках кинематографа поделится с нами старший научный сотрудник ПГО музея им. В.К. Арсеньева. Д.Э. Рыкунов.
Кино одно из наиболее популярных видов искусств. Оно появилось позже театра, оперы, но настолько плотно вошло в нашу жизнь что без него современный мир уже не возможен. Люди уже не бегут от него, как от мчащегося поезда, а, наоборот, стремятся купить билет на этот экспресс. С развитием технологий заметно увеличилось качество кинотеатров, современное оборудование продолжает поражать и удивлять посетителей своим объемным звучанием и изображением. Фраза: «Встретимся у кинотеатра», наверно, одна из самых популярных, обозначающих ориентир в городах России.
27 августа 1919 года Совет народных комиссаров РСФСР принял декрет о национализации кинодела. Это стало поводом для образования праздника «День российского кино». Кино в России всегда переживало не простые взаимоотношения с государственным аппаратом, но проходят года и зрители получают «своё кино». В современной России появляются новые имена актеров, режиссеров, которые используя весь свой творческий потенциал ведут веху кинематографа, прославляя его!
Приморский краевой центр народной культуры
Адрес: 690078, г. Владивосток, ул. Пушкинская, 25
Телефон: +7 (423) 226-1078, 226-5646
URL: www.pkcnk.ru
28 августа художник Павел Зюмкин превратит подпорную стену на фабрике «Заря» в арт-объект. Проект RAZZLE DAZZLE, который отсылает к известному прецеденту коллабораций искусства и военного-морского дела, откроет цикл событий в стрит-арт серии ЦСИ ЗАРЯ «Пространства/The Spaces».
Организованный Центром современного искусства ЗАРЯ цикл «Пространства/ The Spaces» – это уже характерный для Владивостока формат художественного высказывания, который работает с городскими поверхностями. Пожалуй, Владивосток один из немногих городов в России с высокой концентрацией уличного искусства на стенах. Новизна проекта для города заключается в том, что он ориентирован не только на художественное самовыражение авторов, но и на публичное высказывание, дискуссию и аналитику актуальных проблем и концептуализацию художественных процессов.
Автор первой работы Павел Зюмкин будет работать с подпорной стеной на фабрике «Заря». Эта поверхность является не панорамным фасадом, а частью большого постиндустриального объекта, в котором постоянно находятся люди с их рабочими циклами, и где они паркуют машины. Эту повседневную функцию места Павел Зюмкин использует в своем исследовании как одну из ключевых черт контекста, учитывая также особый рельефный ландшафт города и приморский, портовый характер Владивостока.
С учетом всех исходных данных рождается проект RAZZLE DAZZLE – маскировка места, которая отсылает к известному прецеденту в истории коллабораций искусства и морского дела.
Во время первой мировой войны британский флот использовал изобретение художника Нормана Уилкинсона – маскировку Razzle Dazzle, созданную для защиты кораблей от немецких торпед. Камуфляжный узор вряд ли мог «спрятать» корабль, но усложнял наблюдение за судном из перископа, затруднял выявление его очертаний и не давал возможности противнику отличить правый борт от левого, точно определить направление движения, дистанцию и скорость. Идею такой раскраски связывают с влиянием кубизма, но также с оп-артом, который сформировался как художественное течение гораздо позднее, в 1960-х годах.
Для справки
Павел Зюмкин родился 6 марта 1985 года в Москве в Зеленограде, окончил Московское художественное училище № 303 и не окончил Московский художественно промышленный институт.
Более 10 лет занимался разработкой айдентики, брендингом, а также проектами в области полиграфического и промышленного дизайна. Впоследствии стал заниматься художественными проектами, перешагнув незримую грань между «дизайнером» и «художником», при этом в отличие от большинства современных художников Зюмкин выстраивает свою работу, используя принципы утилитарной визуализации послания.
Сфера интересов простирается от оптимизации повседневности горожанина в условиях сегодняшней и сиюминутной реальности сверхпотребления до чувственного и одновременно символического сохранения и переосмысления наследия эпохи — это выражается в сериях лоскутных одеял и ковров, березовых кирпичей и укрывании пледами памятников уважаемых людей.
Многие проекты не остаются герметичными лабораторными концептами, а получают свое реальное воплощение: например, карта движения автобусов Зеленограда, мост в Сыромятниках, «укрытый лоскутами», или ковры, развивающиеся на флагштоках зданий Москвы и Киева. Павлу Зюмкину удается включить в свои работы автохтонные коды «русскости» и «советскости».
Центр современного искусства «Заря»
Адрес: г. Владивосток, проспект 100 лет Владивостоку, 155, цех 2, подъезд 10
Телефон: +7 (423) 231-7100
URL: zaryavladivostok.ru
График работы: понедельник — четверг с 12 до 20, пятница — воскресенье с 11 до 22, вход бесплатный
Глава девятая. Закон мужает (продолжение)
А пока, выворачиваясь, Крыленко — должно быть, первый и последний раз в советской юриспруденции — вспоминает о дознании! о первичном дознании, ещё до следствия! И вот как это у него ловко выкладывается: то, что было без наблюдения прокурора и вы считали следствием, — то было дознание. А то, что высчитаете переследствием под оком прокурора, когда увязываются концы и заворачиваются болты, — так это и есть следствие! Хаотические «материалы органов дознания, непроверенные следствием, имеют гораздо меньшую судебную доказательную ценность, чем материалы следствия» (стр. 238), когда направляют его умело.
Ловок, в ступе не утолчёшь.
По-деловому говоря, обидно Крыленке полгода к этому процессу готовиться, да два месяца на нём гавкаться, да часиков пятнадцать вытягивать свою обвинительную речь, тогда как все эти подсудимые «не раз и не два были в руках чрезвычайных органов в такие моменты, когда эти органы имели чрезвычайные полномочия, но благодаря тем или иным обстоятельствам им удалось уцелеть» (стр. 322), и вот теперь на Крыленке работы- тянуть их на законный расстрел.
Конечно, «приговор должен быть один — расстрел всех до одного!» Но, великодушно оговаривается Крыленко, поскольку дело всё-таки у мира на виду, — сказанное прокурором «не является указанием для суда», которое бы тот был «обязан непосредственно принять к сведению или исполнению» (стр. 319).
И хорош же тот суд, которому это надо объяснять!..
После призыва прокурора к расстрелу — подсудимым предложено было заявить о раскаянии и об отречении от партии. Все отклонили.
А трибунал в своём приговоре проявил дерзость: он изрёк расстрел действительно не «всем до одного», а только двенадцати человекам. Остальным — тюрьмы, лагеря, да ещё на дополнительную сотню человек выделил дело производством.
И — помните, помните, читатель: на Верховный Трибунал «смотрят все остальные суды Республики, (он) даёт им руководящие указания» (стр. 407), приговор Верхтриба используется «в качестве указующей директивы» (стр. 409). Скольких ещё по провинции закатают — это уж вы смекайте сами.
А пожалуй всего этого процесса стоит кассация президиума ВЦИК. Сперва приговор трибунала поступил на конференцию РКП(б). Там было предложение заменить расстрел высылкой заграницу. Но Троцкий, Сталин и Бухарин (такая тройка, и заодно!): дать 24 часа на отречение и тогда 5 лет ссылки, иначе немедленный расстрел. Прошло предложение Каменева, которое и стало решением ВЦИК: расстрельный приговор утвердить, но исполнением приостановить. И дальнейшая судьба осуждённых будет зависеть от поведения эсеров, оставшихся на свободе (очевидно — и заграничных). Если будет продолжаться хотя бы подпольно-заговорщицкая работа, а тем более — вооружённая борьба эсеров, — эти 12 будут расстреляны.
Так их подвергли пытке смерти: любой день мог быть днём расстрела. Из доступных Бутырок скрыли в Лубянку, лишили свиданий, писем и передач — впрочем и некоторых жён тут же арестовали и выслали из Москвы.
На полях России уже ждали второй мирный урожай. Нигде, кроме дворов ЧК, уже не стреляли (в Ярославле — Перхурова, в Петрограде — митрополита Вениамина; и присно, и присно, и присно). Под лазурным небом синими водами плыли заграницу наши первые дипломаты и журналисты. Центральный Исполнительный Комитет Рабочих и Крестьянских депутатов оставлял за пазухой пожизненных заложников.
Члены правящей партии прочли тогда шестьдесят номеров «Правды» о процессе (они все читали газеты) — и все говорили — да, да, да. Никто не вымолви- нет.
И чему они потом удивлялись в 37-м? На что жаловались?.. Разве не были все основы бессудия — сперва внесудебной расправы ЧК, судебной расправой реввоентрибуналов, потом вот этими ранними процессами и этим юным Кодексом? Разве 1937 не был тоже целесообразен (сообразен целям Сталина, а может быть и Истории)?
Пророчески же сорвалось у Крыленко, что не прошлое они судят, а будущее.
Лихо косою только первый взмах сделать.
21 августа в 17:30 в Приморском краевом отделении ВТОО «Союз художников России» открывается выставка «Россия-Корея: Объединяя миры». Новая совместная выставка — это новый шаг в российско-корейском сотрудничестве в области изобразительного искусства. Не первый год российские и корейские художники общаются, вместе устраивают выставки, изучают особенности творчества друг друга. Кроме того, в Приморском крае работают живописцы — носители корейской ментальности, культуры, традиций. Проживая в России, они олицетворяют собой современное поликультурное пространство.
Изобразительное искусство — особая сфера, в которой, не смотря на различие культур и языка, мы можем найти общие взгляды и возможности для понимания. Это особенно важно в условиях современного хрупкого мира. В этой ситуации название выставки «РОССИЯ-КОРЕЯ: ОБЪЕДИНЯЯ МИРЫ» звучит символично.
Приморская организация союза художников России
Адрес: г. Владивосток, ул. Алеутская, 14а
Глава девятая. Закон мужает (продолжение)
Тут — узнаётся много знакомых будущих черт, но поведение подсудимых ещё далеко не сломлено, и ещё не понуждены они говорить против самих себя. Из ещё поддерживает и традиционное обманное представление левых партий, что они — защитники интересов трудящихся. После утерянных лет примирения и сдачи к ним возвратилась поздняя стойкость. Подсудимый Берг обвиняет большевиков в расстреле демонстрантов, защищавших Учредительное Собрание; подсудимый Либеров говорит: «я признаю себя виновным в том, что в 1918 году я не достаточно работал для свержения власти большевиков» (стр. 103). И Евгения Ратнер о том же, и опять Берг: «Считаю себя виновным перед рабочей Россией в том, что не смог всей силой бороться с так называемой рабоче-крестьянской властью, но я надеюсь, что моё время ещё не ушло.» (Ушло, голубчик, ушло.) Есть тут и старая страсть к звучанию фразы — но есть же и твёрдость!
Аргументирует прокурор: обвиняемые опасны Советской России, ибо считают благом всё, что делали. «Быть может некоторые из подсудимых находят своё утешение в том, что когда-нибудь летописец будет о них или об их поведении на суде отзываться с похвалой.»
Подсудимый Гендельман зачёл декларацию: «Мы не признаём вашего суда!..» И, сам юрист, он выделился спорами с Крыленкой о подтасовке свидетельских показаний, об «особых методах обращения со свидетелями до процесса» — читай: о явности обработки их в ГПУ. (Это уже всё есть! — немного осталось дожить до идеала.) Оказывается: предварительное следствие велось под наблюдением прокурора (Крыленки же), и при этом сознательно сглаживались отдельные несогласованности в показаниях.
Ну что ж, ну есть шероховатости. Недоработки — есть.
Но в конце концов «нам надлежит с совершенной ясностью и хладнокровностью сказать… занимает нас не вопрос о том, как суд истории, будет оценивать творимое нами дело» (стр. 325).
Глава девятая. Закон мужает (продолжение)
В зале было не мало — 1200 человек, но из них только 22 родственника 22-х подсудимых, а остальные — коммунисты, переодетые чекисты, подобранная публика. Часто из публики прерывали криками и подсудимых и защитников. Переводчики искажали для защитников смысл процесса, для процесса — слова защитников, ходатайства их трибунал отвергал с издёвкой, свидетели защиты не были допущены, стенограммы велись так, что нельзя было узнать собственных речей.
На первом же заседании Пятаков заявил, что суд заранее отказывается от беспристрастного рассмотрения дела и намерен руководствоваться исключительно соображениями об интересах советской власти.
Через неделю иностранные защитники имели бестактность подать суду жалобу, что как будто нарушается берлинское соглашение — на что Трибунал гордо ответил, что он — суд и не может быть связан никаким соглашением.
Защитники-социалисты окончательно упали духом, их присутствие на этом суде только создавало иллюзию нормального судопроизводства, они отказались от защиты и только хотели теперь уехать к себе в Европу — но их не выпускали. Пришлось знатным гостям объявить голодовку! — лишь после этого им разрешили выехать. 19 июня. И жаль, потому что они лишились самого впечатляющего зрелища — 20 июня, в годовщину убийства Володарского.
Собрали заводские колонны (на каких заводах запирали ворота, чтобы прежде не разбежались, на каких отбирали контрольные карточки, где, напротив, кормили обедом), на знамёнах и плакатах — «смерть подсудимым», воинские колонны само собою. И на Красной площади начался митинг. Выступал Пятаков, обещая суровое наказание, Крыленко, Каменев, Бухарин, Радек, весь цвет коммунистических ораторов. Затем манифестанты двинулись к зданию суда, а возвратившийся Пятаков велел подвести подсудимых к открытым окнам, под которыми бушевала толпа. Они стояли под градом оскорблений и издевательств, в Гоца угодила доска «смерть социалистам-революционерам». Всё это вместе заняло пять послерабочих часов, уже смеркалось (полубелая ночь в Москве) — и Пятаков объявил в зале, что делегация митинга просит впустить её. Крыленко дал разъяснение, что хотя законами это не предусмотрено, но по духу Советской власти вполне можно. И делегация ввалилась в зал, и здесь два часа произносила ругательные грозные речи, требовала смертной казни, а судьи слушали, жали руки, благодарили и обещали беспощадность. Накал был такой, что подсудимые и их родственники ожидали прямо тут и линчевание. (Гоц, внук богатого чаеторговца, тоже сочувствовал революции, такой успешливый террорист при царе, участник покушений и убийств — Дурново, Мина, Римана, Акимова, Шувалова, Рачковского, — вот уж, за всю свою боевую карьеру так не попадал!) Но компания народного гнева тут и оборвалась, хотя суд продолжался ещё полтора месяца. Через день и советские защитники с суда ушли (ждал и их арест и высылка).
Глава девятая. Закон мужает (продолжение)
Уже начиная от пограничной станции и на всех остановках вагон социалистов штурмовали гневные демонстрации трудящихся, требуя отчёта в их контрреволюционных намерениях, от Вандервельде же — почему он подписал грабительский Версальский договор? А то — вышибали в вагоне стёкла и обещали самим морду набить. Но наиболее пышно их встретили их на Виндавском вокзале в Москве: площадь была заполнена демонстрациями со знамёнами, оркестрами, пением. На огромных плакатах: «Господин королевский министр Вандербельде! Когда вы предстанете перед судом Революционного Трибунала?» «Кайн, Кайн, где твой брат Карл?» При выходе иностранцев — кричали, свистели, мяукали, угрожали, а хор пел:
Едет, едет Вандервельде,
Едет к нам всемирный хам.
Конечно, рады мы гостям,
Однако жаль, что нам друзья,
Его повесить здесь нельзя.
(И тут случилась неловкость: Розенфельд разглядел в толпе самого Буахарина, весело свистевшего, пальцы в рот.) В последующие дни по Москве на разукрашенных грузовиках разъезжали балаганы Петрушек, на эстраде близ памятника Пушкина шёл постоянный спектакль с изображением предательства эсеров и их защитников. А Троцкий и другие ораторы разъезжали по заводам и в зажигательных речах требовали смертной казни эсерам, после чего проводили голосование партийных и беспартийных рабочих. (Уже в то время знали много возможностей: несогласных уволить с завода при безработицы, лишить рабочего распределителя — это уж не говоря о ЧК.) Голосовали. Затем пустили по заводам петиции с требованием смертной казни, газеты заполнялись этими петициями и цифрами подписей. (Правда, несогласные ещё были, даже выступали — и кое-кого приходилось арестовывать.)
8 июня начался суд. Судили 32 человека, из них 22 подсудимых из Бутырок и 10 раскаявшихся, уже бесконвойных, которых защищал сам Бухарин и несколько коминтерновцев. (Веселятся в одной и той же трибунальской комедии и Бухарин и Пятаков, не чуя насмешки запасливой судьбы. Но оставляет судьба и время подумать — ещё по 15 лет жизни каждому, да и Крыленке.) Пятаков держался резко, мешал подсудимым высказываться. Обвинение поддерживали Луначарский, Покровский, Клара Цеткин. (Обвинительный акт подписала и жена Крыленки, которая вела следствие, — дружные семейные усилия.)
