Глава четвёртая. Голубые канты (продолжение)
Когда следователь Гольдман дал Вере Корнеевой подписывать 206 статью, она смекнула свои права и стала подробно вникать в дело по всем семнадцати участникам их «религиозной группы». Он рассвирепел, но отказать не мог. Чтобы не томиться с ней, отвёл её тогда в большую канцелярию, где сидело сотрудников разных с полдюжины, а сам ушёл. Сперва Корнеева читала, потом как-то возник разговор, от скуки ли сотрудников, — и перешла Вера к настоящей религиозной проповеди вслух. (А надо знать её. Это — светящийся человек, с умом живым и речью свободной, хотя на воле была только слесарем, конюхом и домохозяйкой.) Слушали её затаясь, изредка углубляясь вопросами. Очень это было для них всех с неожиданной стороны. Набралась полная комната, и из других пришли. Пусть это были не следователи — машинистки, стенографистки, подшиватели папок — но ведь их среда, Органы же, 1946 года. Тут не восстановить её монолога, разное успела она сказать. И об изменниках родины: почему их не было в Отечественную войну 1812 года, при крепостном-то праве? Уж тогда естественно было им быть! Но больше всего она говорила о вере и верующих. Раньше, говорила она, всё ставилось у вас на разнузданные страсти, — «грабь награбленное», и тогда верующие вам, естественно, мешали. Но сейчас, когда вы хотите строить и блаженствовать на этом свете, — зачем же вы преследуете лучших своих граждан? Это для вас же — самый дорогой материал: ведь над верующим не надо контроля, и верующий не украдёт, и не отлынет от работы. А вы думаете построить справедливое общество на шкурниках и завистниках? У вас всё и разваливается. Зачем вы плюёте в души лучших людей? Дайте Церкви истинное отделение, не трогайте её, вы на этом не потеряете! Вы материалисты? Так положитесь на ход образование — что, мол, оно развеет веру. А зачем арестовывать? — Тут вошёл Гольдман и грубо хотел оборвать. Но все закричали на него: «Да заткнись ты!.. Да замолчи!.. Говори, говори, женщина!» (А как назвать её? Гражданка? Товарищ? Это всё запрещено, запуталось в условностях. Женщина! Так, как Христос обращался, не ошибёшься.) И Вера продолжала при своём следователе!!
Так вот эти слушатели Корнеевой в гебистской канцелярии — почему так живо легло к ним слово ничтожной заключённой?
Тот же Д.П.Терехов до сих пор помнит своего первого приговорённого к смерти: «было жалко его». Ведь на чём-то сердечном держится эта память. (А с тех уже многих не помнит и счёта им не ведёт.)
С Тереховым — эпизод. Доказывая мне правоту судебной системы при Хрущёве энергично рубил рукой по настольному стеклу — и о край стола рассёк запястье. Позвонил, персонал был в струнке, дежурный старший офицер принёс ему йод и перекись водорода. Продолжая беседу, он час беспомощно держал смоченную вату у рассечины: оказывается, кровь у него плохо свёртывается. Так ясно показал ему Бог ограниченность человека! — а он судил, низссылал смертные приговоры на других…
Глава четвёртая. Голубые канты (продолжение)
Или вот. Был у меня командир взвода лейтенант Овсянников. Не было мне на фронте человека ближе. Полвойны мы ели с ним из одного котелка, и под обстрелом едали между двумя разрывами, чтобы суп не остывал. Это был парень крестьянский, с душой такой чистой и взглядом таким непредвзятым, что ни училище наше, ни офицерство его нисколько не испортили. Он и меня смягчал во многом. Всё своё офицерство он поворачивал только на одно: как бы своим солдатам (а среди них — много пожилых) сохранить жизнь и силы. От него первого я узнал, что есть сегодня деревня и что такое колхозы. (Он говорил об этом без раздражения, без протеста, а просто — как лесная вода отражает деревья до веточки.) Когда меня посадили, он сотрясён был, писал мне боевую характеристику получше, носил комдиву на подпись. Демобилизовавшись, он ещё искал через родных — как бы мне помочь (а год был — 1947, мало чем отличался от 37-го!). Во многом из-за него я боялся на следствии, чтоб не стали читать мой военный дневник: там были его рассказы. Когда я реабилитировался в 1957, очень мне хотелось его найти. Я помнил его сельский адрес. Пишу раз, пишу два — ответа нет. Нашлась ниточка, что он окончил Ярославский пединститут, оттуда ответили: «направлен на работу в органы госбезопасности». Здорово! Но тем интересней. Пишу ему по городскому адресу — ответа нет. Прошло несколько лет, напечатан «Иван Денисович». Ну, теперь-то отзовётся! Нет! Ещё через три года прошу одного своего ярославского корреспондента сходить к нему и передать письмо в руки. Тот сделал так, мне написал: «да он, кажется, и Ивана Денисовича не читал…» И правда, зачем им знать, как осуждённые там дальше?.. В этот раз Овсянников смолчать уже не мог и отозвался: «После института предложили в органы, и мне представилось, что так же успешно будет и тут. — (Что — успешно?..) — Не преуспевал на новом поприще, кое-что не нравилось, но работаю «без палки», если не ошибусь, то товарища не подведу. — (Вот и оправдание — товарищество!) — Сейчас уже не задумываюсь о будущем.»
Вот и всё… А писем прежних он будто бы не получал. Не хочется ему встречаться. (Если бы встретились — я думаю, эту всю главу я написал бы получше.) Последние сталинские годы он был уже следователем. Те годы, когда закатывали по четвертной всем подряд. И как же всё переверсталось там, в его сознании? Как затемнилось? Но помня прежнего родникового самоотверженного парня, разве я могу поверить, что всё бесповоротно? что не осталось в нём живых ростков?..
Глава четвёртая. Голубые канты (продолжение)
Я приписывал себе бескорыстную самоотверженность. А между тем был — вполне подготовленный палач. И попади я в училище НКВД при Ежове — может быть у Берии я вырос бы как раз на месте?..
Пусть захлопнет здесь книгу тот читатель, кто ждёт, что она будет политическим обличением.
Если б это было так просто! — что где-то есть чёрные люди, злокозненно творящие чёрные дела, и надо только отличить их от остальных и уничтожить. Но линия, разделяющая доброи зло, пересекает сердце каждого человека. И кто уничтожит кусок своего сердца?..
В течении жизни каждого сердца линия эта перемещается на нём, то теснимая радостным злом, то освобождающая пространство расцветающему добру. Один и тот же человек бывает в свои разные возрасты, в разных жизненных положениях совсем разным человеком. То к дьяволу близко. То и к святому. А имя — не меняется, и мы ему приписываем всё.
Завещал нам Сократ: познай самого себя!
И перед ямой, в которую мы уже собрались толкать обидчиков, мы останавливаемся, оторопев: да ведь это только сложилось так, что палачами были не мы, а они.
Окликнул бы Малюта Скуратов нас — пожалуй, и мы б не сплошали!..
От добра до худа один шаток, говорит пословица.
Значит, и от худа до добра.
Как только всколыхнулась в обществе память о тех беззакониях и пытках, так стали нам со всех сторон толковать, писать, возражать: там (в НКГБ-МГБ) были и хорошие.
Их-то «хороших» мы знаем: это те, кто старым большевикам шептали «держись!» или даже подкладывали бутербродик, а остальных уж подряд пинали ногами. Ну, а выше партии — хороших по-человечески — не было ли там?
Вообще б их там быть не должно: таких туда брать избегали, при приёме разглядывали. Такие сами исхитрялись, как бы отбиться. Во время войны в Рязани один ленинградский лётчик после госпиталя умалял в тубдиспансере: «Найдите что-нибудь у меня! в Органы велят идти!» Изобрели ему рентгенологи туберкулёзный инфильтрат — и сразу от него гебешники отказались.
Кто ж по ошибке — или встраивался в эту среду или выталкивался ею, выживался, ладе попадал на рельсы сам. А всё-таки — не оставалось ли?..
В Кишинёве молодой лейтенант-гебист приходил к Шиповальникову ещё за месяц до его ареста: уезжайте, уезжайте, вас хотят арестовать! (Сам ли? мать ли его послала спасти священника?) А после ареста досталось ему же и конвоировать отца Виктора. И горевал он: от чего ж вы не уехали?
Мемориальный Дом-Музей В.К. Арсеньева
г. Владивосток, ул. Арсеньева, 7б
Мемориальный Дом-Музей В.К. Арсеньева и Общество изучения Амурского края приглашают жителей и гостей города на открытие совместной выставки «Спасенная память», которая посвящается 110-летию вступления в Общество изучения амурского края, Владимира Клавдиевича Арсеньева — известного ученого, исследователя дальнего Востока, путешественника и писателя с мировым именем.
В. К. Арсеньев гордился званием почетного члена Общества изучения Амурского края, одного из отделений Русского географического общества, которое впоследствии спасло его архив от полного исчезновения в 1938 году. ОИАК и Приморский государственный музей им. В.К. Арсеньева свыше 80 лет бережно хранят и пополняют свои Арсеньевские фонды.
Выставка открывается в день рождение ученого. Впервые на ней будут представлены материалы из архивных фондов ОИАК и Приморского краевого музея им. В.К. Арсеньева: приказы первого гражданского генерал-губернатора Приморского края о проведении экспедиций по охране края от криминальных групп и нарушителей границы; документы, свидетельствующие о контроле ОГПУ за деятельностью В.К. Арсеньева; редкие старинные карты — заселение Приморской области, отчетные карты дорожных отрядов, которыми руководил В.К. Арсеньев, карты Маньчжурии. Уникальные книги из личной библиотеки исследователя, многочисленные свидетельства и удостоверения о членстве в различных научных организациях, переписка с учеными, произведения живописи и другие раритеты, раскрывающие многогранную деятельность В.К. Арсеньева и его заслуги в изучении и развитии Амурского края, как представительской территории и форпоста России на Тихом океане.
Приморский государственный объединенный музей имени В.К. Арсеньева
Адрес: 690091, г. Владивосток, ул. Светланская, 20
Телефон: +7 (423) 241-3896, 241-4089
URL: www.arseniev.org
Глава четвёртая. Голубые канты (продолжение)
Стояли сменчивые ранне-весенние дни. То распространялся реденький туман, и жидкая грязца унывно хлюпала под нашими сапогами даже на твёрдом шоссе. То небо расчищалось, и мягко-желтоватое, ещё неуверенное в своём даре солнце грело почти уже обтаявшие пригорки и прозрачным показывало нам мир, который надлежало покинуть. То налетал враждебный вихрь и рвал с чёрных туч как будто и не белый даже снег, холодно хлестал им в лицо, в спину, под ноги, промачивая шинели наши и портянки.
Шесть спин впереди, постоянных шесть спин. Было время разглядывать и разглядывать корявые безобразные клейма SU и лоснящийся чёрный бархат на воротнике немца. Было время и передумать прошлую жизнь и осознать настоящую. А я — не мог. Уже перелобаненный дубиною — не осознавал.
Шесть спин. Ни одобрения, ни осуждения не было в их покачивании.
Немец вскоре устал. Он перекладывал чемодан из руки в руку, брался за сердце, делал знаки конвою, что нести не может. И тогда сосед его в паре, военнопленный, Бог знает что отведавший только что в немецком плену (может быть и милосердие тоже) — по своей воле взял чемодан и понёс.
И несли потом другие военнопленные, тоже безо всякого приказания конвоя. И снова немец.
Но не я.
И никто не говорил мне ни слова.
Как-то встретился нам долгий порожний обоз. Ездовые с интересом оглядывались, иные вскакивали на телегах во весь рост, пялились. И вскоре я понял, что оживление их и озлобленность относились ко мне — я резко отличался от остальных: шинель моя была нова, долга, облегающее сшита по фигуре, ещё не спороты были петлицы, в проступившем солнце грели дешёвым золотом несрезанные пуговицы. Отлично было видно, что я — офицер, свеженький, только что схваченный. Отчасти, может быть, само это низвержение приятно взбудоражило их (какой-то отблеск справедливости), но скорее в головах их, начинённых политбеседами, не могло уместиться, что вот так могут и их командира роты, решили они дружно, что я — с той стороны.
— Попался, сволочь власовская?!.. Расстрелять его, гада!! — разгорячено отвечали ездовые в тыловом гневе (самый сильный патриотизм всегда бывает в тылу) и ещё многое оснащали матерно.
Я представлялся им неким международным ловкачом, которого, однако, вот поймали — и теперь наступление на фронте пойдёт ещё быстрей, и война кончится раньше.
Что я мог ответить им? Единое слово мне было запрещено, а надо каждому объяснить всю жизнь. Как оставалось дать им знать, что я — не диверсант? что я — друг им? что это из-за них я здесь? Я — улыбался… Глядя в их сторону, я улыбался им из этапной арестантской колонны! Но мои оскаленные зубы показались им худшей насмешкой, и ещё ожесточённей, ещё яростней они выкрикивали мне оскорбления и грозили кулаками.
Я улыбался, гордясь, что арестован не за воровство, не за измену или дезертирство, а за то, что силой догадки проник в злодейские тайны Сталина. Я улыбался, что хочу и, может быть, ещё смогу чуть подправить российскую нашу жизнь.
А чемодан мой тем временем — несли…
И я даже не чувствовал за то укора! И если б сосед мой, ввалившееся лицо которого обросло уже двухнедельной мягкой порослью, а глаза были переполнены страданием и познанием, — упрекнул бы меня сейчас яснейшим русским языком за то, что я унизил честь арестанта, обратясь за помощью к конвою, что я возношу себя над другими, что я надменен, — я не понял бы его! Я просто не понял бы о чём он говорит! Ведь я же — офицер!..
Если бы семерым из нас надо было бы умереть на дороге, а восьмого конвой мог бы спасти — что мешало мне тогда воскликнуть:
— Сержант! Спасите — меня. Ведь я — офицер!..
Вот что такое офицер, даже когда погоны его не голубые!
А если ещё голубые? Если внушено ему, что ещё и среди офицеров он — соль? Что доверено ему больше других и знает он больше других, за всё это он должен подследственному загонять голову между ногами и в таком виде пихать в трубу?
Отчего б и не пихать?..
К годовщине саммита АТЭС во Владивостоке Тихоокеанское издательство «Рубеж», более 20 лет специализирующееся на литературе преимущественно в жанре «нон-фикшен», по инициативе главы города и в творческом взаимодействии с администрацией выпустило уникальное издание — большой фотоальбом «Владивосток — путь события».
В проекте участвовали 20 владивостокских фотографов, среди которых признанные мэтры С. Козлов, Ю. Мальцев и др., а также талантливая молодежь в лице Ю. Смитюка, А. Хитрова, С. Орлова, Н. Сидорова и др., хорошо известных завсегдатаям блогосферы. Они предоставили 393 снимков, разместившихся на 304 страницах, в силу особых размеров издания создающих у читателя ярко выраженный эффект присутствия. Некоторые развороты страниц имеют длину полтора метра. Смысловое научно-художественное конструирование было осуществлено известным приморским историком и антропологом, ведущим научным сотрудником ДВФУ В. Соколовым.
Принципиальное отличие данного фотоальбома от других попыток «горячего» исторического освещения великой стройки 2008-2012 гг. заключается в его концептуальности. Замечательные издания «Русский мост» и «Мостостроители», вышедшие в свет еще в 2012 г., вели свой рассказ преимущественно с позиций компаний-генподрядчиков, строивших отдельные объекты. В альбоме же издательства «Рубеж», бережно опирающегося на достижения коллег, в семи разделах, описывается не только реально видимое на 40-минутном пути из международного аэропорта на остров Русский, но и все основные эпизоды пятилетнего строительства, в той или иной степени оказавшие влияние на сознание владивостокцев. Повествование осуществляется как с ближней дистанции, характерной для деловых отчетов, краеведческих экскурсов и лирических отступлений, так и с позиции перспектив будущего, контуры которого были обозначены на саммите АТЭС в 2012 г.
Читателю предлагается не гламурно-открыточный образ Владивостока, а раскрытие его роли как переднего края большого пространства и времени, где решаются по настоящему глобальные проблемы и приходит переживание деланья истории. То, что простой горожанин наблюдал почти «боковым зрением» по пути на работу и, возвращаясь с нее, теперь собрано в целостную картину, помогающую осмыслению.
По мнению издателей, альбом должен выступить в роли зеркала, позволяющего горожанам увидеть то особое неявное знание о своем месте, которое есть не только достояние владивостокцев, но и главный их нематериальный актив. Сверхзадачей публикации является — побудить у власти и местного сообщества интерес к управлению образом города как знаниями указанного типа. Альбом, предлагаемый издательством «Рубеж», призван служить инструментом формирования осознанной политики идентичности, соответствующей перспективам развития Владивостока, заявленным на саммите АТЭС — 2012.
Тихоокеанское издательство «РУБЕЖ»
Глава четвёртая. Голубые канты (продолжение)
На другой день после ареста началась моя пешая Владимирка: из армейской контрразведки в фронтовую отправлялся очередной улов. От Остероде до Бродниц гнали нас пешком.
Когда меня из карцера вывели строиться, арестантов уже стояло семеро, в три с половиной пары, спинами ко мне. Шестеро из них были в истёртых, всё видавших русских солдатских шинелях, в спины которых несмываемой белой краской было крупно въедено: «SU». Это значило «Sowjet Union», я уже знал эту метку, не раз встречал её на спинах наших русских военнопленных, печально-виновато бредших навстречу освободившей их армии. Их освободили, но не было взаимной радости в этом освобождении: соотечественники косились на них угрюмее, чем на немцев, а в недалёком тылу вот что, значит, было с ними: их сажали в тюрьму.
Седьмой же арестант был гражданский немец в чёрной тройке, в чёрном пальто, в чёрной шляпе. Он был уже за пятьдесят, высок, холён, с белым лицом, взращённым на беленькой пище.
Меня поставили в четвёртую пару, и сержант татарин, начальник конвоя, кивнул мне взять мой опечатанный, в стороне стоявший чемодан. В этом чемодане были мои офицерские вещи и всё письменное, взятое при мне, — для моего осуждения.
То есть, как — чемодан? Он, сержант, хотел, чтобы я, офицер, взял и нёс чемодан? то есть, громоздкую вещь, запрещённую новым внутренним уставом? а рядом с порожними руками шли бы шесть рядовых? И — представитель побеждённой нации?
Так сложно я всего не выразил сержанту, но сказал:
— Я — офицер. Пусть несёт немец.
Никто из арестантов не обернулся на мои слова: оборачиваться было воспрещено. Лишь сосед в моей паре, тоже SU, посмотрел на меня с удивлением (когда они покидали нашу армию, она ещё была не такая).
А сержант контрразведки не удивился. Хоть в глазах его я, конечно, не был офицер, но выучка его и моя совпадали. Он подозвал ни в чём не повинного немца и велел нести чемодан ему, благо тот и разговора нашего не понял.
Все мы, остальные, взяли руки за спину (при военнопленных не было ни мешочка, с пустыми руками они с родины ушли, с пустыми и возвращались), и колонна наша из четырёх пар в затылок тронулась. Разговаривать с конвоем нам не предстояло, разговаривать друг с другом было наотрез запрещено, в пути ли, на привалах или на ночёвках… Подследственные, мы должны были идти как бы с незримыми перегородками, как бы удавленные каждый своей одиночной камерой.
